Джин Брюэр 
Планета Ка‑Пэкс

Джин Брюэр
Планета Ка‑Пэкс

Когда нам удается вылечить пациента, мы испытываем прилив радости от того, что помогли страдальцу, которому повезло, что он попал именно к нам. Но еще мы испытываем тайную радость от того, что нам довелось близко познакомиться с этим человеком и благодаря ему глубже понять самих себя.
Сильвано Ариети

ПРОЛОГ

В апреле 1990 года из психиатрической больницы Лонг‑Айленда мне позвонил доктор Уильям Сигел. Билл – выдающийся врач и мой старинный приятель. На этот раз он позвонил мне исключительно по делу.
Речь шла о пациенте, которого Билл лечил уже несколько месяцев. Этого пациента, белого мужчину, чуть старше тридцати, привезла в больницу полиция, которая подобрала его на центральной автобусной станции Порт‑Осорити в центре Манхэттена, где он стоял, склонившись над жертвой уличного ограбления. Согласно полицейскому отчету, человек этот на все заданные ему вопросы отвечал однозначно: «Даффи», – и тогда полиция задержала его и отвезла на медицинскую экспертизу в больницу Белвью.
И хотя задержанный был несколько истощен, медицинский осмотр не выявил ни физических отклонений от нормы, ни нарушения мыслительного процесса, ни афазии, ни слуховых галлюцинаций – человек этот производил впечатление почти нормального. Правда, у него обнаружилась некая странная мания: он считал себя пришельцем с другой планеты. После нескольких дней наблюдения больного перевели в больницу на Лонг‑Айленде, где он и содержался в течение следующих четырех месяцев.
Биллу не удалось ничем ему помочь. Хотя пациент охотно участвовал в предложенных ему всевозможных курсах лечения и живо на все реагировал, ни одно из самых сильных психиатрических средств на него не подействовало. По окончании лечения он все так же был твердо убежден в том, что он пришелец с планеты КА‑ПЭКС. Более того, ему удалось убедить в этом многих других пациентов больницы. Даже кое‑кто из персонала стал к нему прислушиваться!
Зная, что я давно интересуюсь феноменологией маниакальных состояний, Билл попросил меня попробовать разобраться с этим пациентом.
Худшего времени для подобной просьбы просто было не найти. Я тогда исполнял обязанности директора Манхэттенского психиатрического института, был завален делами по горло и с января потихоньку сворачивал работу с пациентами. Однако случай этот показался мне необычным и занятным, к тому же я был Биллу кое‑чем обязан. Я попросил его прислать мне историю болезни пациента.
Историю болезни прислали, но я так погряз в административных обязанностях, что лишь спустя несколько дней обнаружил ее на своем письменном столе под грудой папок с личными делами и финансовыми отчетами. Вновь охваченный смятением от одной мысли о новом пациенте, я бегло ее просмотрел. И хотя, судя по ней, наш «инопланетянин» казался рассудительным и умел четко выражать свои мысли, а также имел вполне здравое представление о времени и пространстве, он был совершенно не способен представить какую‑либо вразумительную информацию о своем истинном происхождении и прошлом. Короче говоря, он не только страдал бредовыми идеями, но еще и потерей памяти! Я позвонил Биллу и попросил его организовать перевод этого безымянного человека, именовавшего себя «прот» (с маленькой буквы), в мой институт.
Он прибыл в первую неделю мая, и мое предварительное собеседование с ним было назначено на среду девятого мая, в час, обычно отведенный мною для подготовки курса лекций о принципах психиатрии, которые я читал в Колумбийском университете. А потом он приходил ко мне раз в неделю в течение нескольких месяцев. Я проникся к этому пациенту необычайной симпатией и уважением, что, надеюсь, станет очевидным из моего дальнейшего рассказа.
Несмотря на то, что результаты наших встреч отражены в научной литературе, я решил написать о них более личностный рассказ не только потому, что, с моей точки зрения, они могут представить интерес для широкого читателя, но и потому, что они (перефразируя доктора Ариети), помогли мне лучше понять самого себя.

БЕСЕДА ПЕРВАЯ

Когда он впервые зашел в мой кабинет, я подумал, что он похож на спортсмена‑футболиста или борца. Ростом он был чуть ниже среднего, коренастый, смуглый, может быть, даже с примесью мулатской крови. Волосы у него были густые и иссиня‑черные. На нем были синие вельветовые брюки, джинсовая рубашка и парусиновые туфли. В первые наши встречи я не мог разглядеть его глаз, так как он, несмотря на мягкий свет в моем кабинете, всегда был в темных очках.
Я попросил его сесть. Он безмолвно подошел к черному, искусственной кожи креслу и уселся в него. Держался он спокойно, ступал бодро, и движения его были хорошо скоординированы. Вид у него был безмятежный.
Я отпустил санитаров. Открыв папку, я записал в чистом желтом блокноте дату. Он пристально следил за мной, не скрывая легкой усмешки. Я спросил его, удобно ли он себя чувствует и не хочется ли ему чего‑нибудь. К моему удивлению, он попросил яблоко. Голос у него был мягкий, но чистый, и без всякого иностранного или регионального акцента. Я звонком вызвал главную медсестру Бетти Макаллистер и попросил ее узнать, есть ли на кухне яблоки.
Пока мы ждали яблок, я просмотрел результаты его обследования: согласно заключению нашего главного врача доктора Чакраборти, температура, пульс, кровяное давление, электрокардиограмма и показатели крови – все было в пределах нормы. Зубы были в порядке. Результаты неврологического обследования (мышечная сила, координация, рефлексы и мышечный тонус) тоже оказались в норме. Аналитические способности тоже были в полном порядке. Никаких проблем с визуальным восприятием, слухом, ощущением холода, тепла и легких прикосновений, описанием картинок, копированием фигур. Никаких трудностей при отгадывании загадок и решении сложных проблем. Пациент рассуждал логично, демонстрировал сообразительность и наблюдательность. И был здоров как лошадь, если не считать его бредового состояния и полной потери памяти.
Пришла Бетти и принесла два больших яблока. Посмотрела на меня, спрашивая позволения, и протянула их больному. Он взял их с маленького подноса.
– Красные деликатесные! – воскликнул он. – Мои любимые!
Предложил нам попробовать, мы отказались, и тогда он с шумом откусил большой кусок. Я отпустил мою ассистентку и принялся наблюдать, как «прот» поглощал фрукты. В жизни не видел, чтобы кто‑либо получал от еды подобное удовольствие. Он съел оба яблока до последнего кусочка, включая семена. А доев, произнес:
– Спасибо и еще раз спасибо.
И, сложив руки на коленях, словно маленький мальчик, принялся ждать, когда я начну беседу.
Хотя психиатрические интервью обычно на пленку не записываются, мы в МПИ часто это делаем для исследований и преподавательских целей. Так что перед вами запись нашей первой встречи, время от времени перемежаемая моими наблюдениями. Как обычно, во время моего первого интервью я наметил просто побеседовать с пациентом: познакомиться с ним и расположить его к себе.
– Скажите мне, пожалуйста, как вас зовут?
– Да.
«Что это? – подумал я. – Свидетельство чувства юмора?»
– Как вас зовут?
– Меня зовут прот. – Правда, произнес он это скорее как «проут».
– Это ваше имя или ваша фамилия?
– Это мое полное имя. Я – прот.
– Вы знаете, где вы находитесь, мистер прот?
– Просто прот. Да, конечно. Я в Манхэттенском психиатрическом институте.
Со временем я обнаружил, что прот пишет заглавными буквами названия планет, звезд и т. п., в то время как имена людей, названия учреждений и даже стран он пишет строчными. Поэтому для достоверности и чтобы точнее передать характер моего пациента, я тоже использовал в своем докладе его манеру.
– Хорошо. А вы знаете, кто я?
– Вы похожи на психиатра.
– Правильно. Я – доктор Брюэр. Какой сегодня день недели?
– А‑а. Вы исполняющий обязанности директора. Среда.
– Так. А какой сейчас год?
– Тысяча девятьсот девяностый.
– Сколько пальцев я вам показываю?
– Три.
– Очень хорошо. А теперь, мистер… простите меня… прот, знаете ли вы, почему вы находитесь здесь?
– Конечно. Вы думаете, что я сумасшедший.
– Я предпочитаю термин «больной». А вы считаете, что вы больной?
– Если я болею, то только тоской по дому.
– А где ваш дом?
– КА‑ПЭКС.
– Капэкс?
– «К», «А», дефис, «П», «Э», «К», «С». КА‑ПЭКС.
– С заглавной буквы «К»?
– Они все заглавные.
– А‑а. КА‑ПЭКС. Это остров?
Тут он улыбнулся, явно понимая, что мне уже известно о том, что он считает себя пришельцем из другого мира.
– КА‑ПЭКС – планета, – сказал он просто и добавил: – Не волнуйтесь, я не собираюсь выскакивать…
Я улыбнулся ему в ответ.
– А я и не волновался. Где же находится КА‑ПЭКС?
Он вздохнул и терпеливо покачал головой.
– Около семи тысяч световых лет отсюда. Она в СОЗВЕЗДИИ, которое вы называете ЛИРА.
– Как вы попали на Землю?
– Это не так‑то просто объяснить…
Тут я записал в своем блокноте любопытное наблюдение: хотя я был опытным психиатром и провел с ним вместе всего несколько минут, я начинал потихоньку раздражаться его явной снисходительностью. «Ну, тут мы еще посмотрим», – сказал я про себя.
– Речь идет всего лишь об использовании энергии света. Наверное, в это несколько трудно поверить, но такое возможно с помощью зеркал.
Он, конечно, надо мной подшучивает, но шутка неплохая. Я подавил смешок.
– Вы передвигаетесь со скоростью света?
– О нет! Мы передвигаемся во много раз быстрее. Скорость, помноженная на самые разные числа. В противном случае мне было бы по крайней мере семь тысяч лет, верно?
Я заставил себя улыбнуться ему в ответ.
– Очень интересно, – сказал я. – Но если мне не изменяет память, согласно Эйнштейну, ничто не может передвигаться быстрее скорости света, или ста восьмидесяти шести тысяч миль в секунду.
– Вы не поняли Эйнштейна. Он сказал, что ничто не может ускориться до скорости света, так как тогда масса этого предмета станет неопределенной. Эйнштейн словом не упомянул о том, что уже передвигалось со скоростью света или быстрее.
– Но если ваша масса становится неопределенной, когда вы…
Его ноги плюхнулись на мой письменный стол.
– Во‑первых, доктор брюэр… можно я буду называть вас джин?.. если бы это и было так, тогда бы и у фотонов была неопределенная масса, верно? Более того, со скоростью тахиона…
– Тахиона?
– Частицы, движущейся со скоростью выше, чем скорость света. Можете проверить в справочниках.
– Спасибо. Проверю. – В записи мой ответ прозвучал довольно‑таки раздраженно. – Если я правильно вас понял, то вы прилетели не на космическом корабле. Вас вроде как «подбросили» на световом луче.
– Можно это назвать и так.
– Сколько времени у вас заняло добраться с вашей планеты до Земли?
– Фактически нисколько. Тахионы движутся быстрее света, и поэтому назад во времени. Для путешественника время, конечно, проходит, и он становится старше, чем до полета.
– Сколько же времени вы пробыли уже на Земле?
– Четыре года и девять месяцев. Это ваших четыре года.
– И сколько же вам тогда сейчас лет? В земном измерении, конечно?
– Триста тридцать семь.
– Вам триста тридцать семь лет?
– Да.
– Хорошо. Расскажите мне, пожалуйста, еще немного о себе.
Хотя я и понимал, что рассказ этого человека далек от реальности, я не стал отступать от стандартной практики психиатров допытывать потерявших память пациентов в надежде получить у них хоть какую‑нибудь правдивую информацию об их истинном прошлом.
– Вы имеете в виду то, что было со мной до того, как я попал на ЗЕМЛЮ? Или…
– Давайте начнем со следующего: как так случилось, что путешествовать с вашей планеты на нашу выбрали именно вас?
Теперь уже мой пациент смотрел на меня с откровенной улыбкой. И хотя она казалась вполне невинной, возможно, даже простодушной, я вдруг почувствовал, что лучше уж мне уткнуться взглядом в папку с его делом, чем лицезреть его «чеширскую» физиономию в темных очках.
– «Выбран», – начал он. – Это специфическое понятие у людей.
Я поднял на него глаза и увидел, как он скребет подбородок и изучает потолок в поисках нужных слов, чтобы объяснить свои утонченные мысли такому простаку, как я. И вот что он подобрал для меня.
– Просто мне захотелось прилететь, и теперь я здесь.
– Всякий, кому захотелось прилететь на Землю, может сделать это?
– На планете КА‑ПЭКС – всякий. И на других ПЛАНЕТАХ – тоже.
– С вами прилетел кто‑то еще?
– Нет.
– Почему вам захотелось полететь на Землю?
– Из чистого любопытства. Насколько видно и слышно из космоса, ЗЕМЛЯ – необычайно живое место. И к тому же это ПЛАНЕТА класса Ш‑В.
– А это что значит?..
– Значит, что она находится на ранних стадиях развития и будущее ее неопределенно.
– Понятно. Это ваше первое путешествие на нашу планету?
– О нет! Я уже был здесь много раз.
– Когда же вы были впервые?
– В тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, по вашему календарю.
– А кто‑нибудь еще с КА‑ПЭКСа прилетал к нам?
– Нет, я – первый.
– Это хорошо.
– Почему?
– Скажем так: многих людей это могло бы повергнуть в ужас.
– Почему же это?
– Если вы не против, давайте сегодня говорить о вас. Согласны?
– Если вам так хочется.
– Хорошо. А теперь скажите: где еще вы побывали? Я имею в виду, во Вселенной.
– Я побывал на шестидесяти четырех ПЛАНЕТАХ в пределах нашей ГАЛАКТИКИ.
– И на скольких из них вы обнаружили жизнь?
– Да на всех. Безжизненные ПЛАНЕТЫ меня не интересуют. Конечно, есть у нас такие, кого интересуют горные породы, разные виды климата и…
– Значит, шестьдесят четыре планеты с живыми разумными существами?
– Все живое разумно.
– Так, а на скольких из них живут такие же, как мы, люди?
– Пока что из всех ПЛАНЕТ, на которых я побывал, ЗЕМЛЯ – единственная, где обитают homo sapiens. Но мы знаем, что есть еще несколько тут и там.
– С разумными существами?
– Нет, с человеческими существами. ПЛАНЕТЫ, на которых есть жизнь, исчисляются миллионами, возможно, миллиардами. Разумеется, мы не посетили их все. Это лишь по приблизительным подсчетам.
– Под «мы» вы подразумеваете жителей КА‑ПЭКСа, да?
– КАПЭКСиан, НОЛЛиан, ФЛОРиан…
– Это другие народы, населяющие вашу планету?
– Нет. Это обитатели других миров.
Большинство людей, страдающих манией, настолько сбиты с толку, что обычно, пытаясь ответить логично на сложные вопросы, заикаются или без конца запинаются. Этот же не только продемонстрировал знание в самых различных малоизвестных областях, но и уверенно сплел убедительный рассказ. Я черкнул в блокноте, что, вероятно, он ученый, возможно, физик или астроном, и сделал пометку в дальнейшем разузнать, насколько хорошо он осведомлен в этих областях. Но сейчас мне хотелось хоть что‑нибудь узнать о его детстве.
– Если вы не против, давайте вернемся немного назад. Мне хотелось бы, чтобы вы рассказали мне что‑нибудь о самой планете КА‑ПЭКС.
– Разумеется, КА‑ПЭКС несколько больше вашей ПЛАНЕТЫ, размером примерно с НЕПТУН. Он прекрасен, так же как и ЗЕМЛЯ с ее разнообразием и многоцветием. Но КА‑ПЭКС тоже красив, особенно когда К‑МОН и К‑РИЛ находятся в противостоянии.
– Что такое К‑МОН и К‑РИЛ?
– Это наши два СОЛНЦА. Те, что вы называете АГА‑ПЭ и САТОРИ. Одно из них намного больше вашего, а другое меньше, но оба они дальше от нашей ПЛАНЕТЫ, чем ваше СОЛНЦЕ от вашей. К‑МОН – красного цвета, а К‑РИЛ – синего. Но из‑за того, что наши орбитальные структуры крупнее и сложнее, периоды света и тьмы у нас длиннее, а вариации их слабее. Так что на КА‑ПЭКСе большая часть времени – сумерки. Каждый, кто попадает в ваш МИР, сразу же замечает, какой он яркий.
– Поэтому вы и носите темные очки?
– Естественно.
– Я хотел бы пояснить для себя кое‑что из сказанного вами.
– Разумеется.
– Мне кажется, вы сказали, что пробыли на Земле четыре года и… хм… сколько‑то месяцев.
– Девять.
– Да, девять. Так вот, мне бы очень хотелось знать, где вы жили все эти четыре или пять лет.
– Везде.
– Везде?
– Я путешествовал по всему вашему МИРУ.
– Понятно. А где вы начали ваше путешествие?
– В заире.
– Почему в Заире? Это ведь в Африке, да?
– Заир в то время был обращен в сторону КА‑ПЭКСа.
– И сколько вы там пробыли?
– В общей сложности недели две. Достаточно для того, чтобы ознакомиться с этой землей, встретиться с ее существами. Там все красивы, особенно птицы.
– Хм… А на каких языках говорят в Заире?
– Вы имеете в виду людей, я полагаю?
– Да.
– Помимо четырех официальных языков и французского, там еще говорят и на невероятном количестве местных диалектов.
– Можете сказать что‑нибудь по‑заирски? Не важно, на каком диалекте.
– Разумеется. Ма‑ма кота рампун.
– И что это значит?
– Это значит: твоя мама горилла.
– Спасибо.
– Не за что.
– А потом куда вы отправились? После Заира.
– Разъезжал по всей африке. Потом отправился в европу, азию, австралию, антарктику и наконец в америки.
– И сколько стран вы посетили?
– Все, кроме восточной канады, Гренландии и Исландии. Туда я отправлюсь в последнюю очередь.
– Все… так что… сотню стран?
– На сегодняшний день скорее две сотни, но похоже, что это может измениться в любую минуту.
– И вы говорите на всех языках?
– Понемногу – достаточно, чтобы общаться.
– А как вы путешествуете? Разве вас не останавливают на границе?
– Я же сказал: это трудно объяснить…
– Вы хотите сказать: с помощью зеркал.
– Точно.
– Сколько же занимает у вас перебраться из страны в страну, передвигаясь со скоростью света или многократной скоростью света, которой вы пользуетесь?
– А нисколько.
– Ваш отец любит путешествовать? – Я заметил некое замешательство при упоминании отца прота, но никакой сильной реакции не последовало.
– Полагаю, что да. Большинство КАПЭКСиан любят путешествовать.
– Так он путешествует? А кем он работает?
– Он не работает.
– А ваша мать?
– Что моя мать?
– Она работает?
– Почему это она должна работать?
– Значит, они оба ушли на пенсию?
– Ушли с чего?
– С той работы, на которой они зарабатывали деньги. А сколько им лет?
– Наверное, где‑то около семисот.
– Тогда, конечно, они не работают.
– Они вообще никогда не работали.
Пациент явно считал своих родителей неудачниками, и по тому, как он выражался о них, ясно было, что в глубине души он питает к ним неприязнь, а может быть, даже и ненависть, и не только к отцу (что случается нередко), но и к матери (сравнительно редко у мужчин).
Прот продолжал:
– На КА‑ПЭКСе никто не «работает». «Работа» – это понятие, принятое у людей.
– Так что, у вас никто ничего не делает?
– Вовсе даже нет. Ведь когда ты делаешь то, что тебе нравится, это не работа, правда? – Прот расплылся в улыбке. – Вы же не считаете то, что вы делаете, работой?
Это вызывающее замечание я пропустил мимо ушей.
– Давайте немного позднее еще раз поговорим о ваших родителях, хорошо?
– Почему бы и нет.
– Договорились. А теперь, прежде чем мы двинемся дальше, мне хотелось бы кое‑что прояснить.
– Все, что хотите.
– Тогда вот что: как вы объясните, что, будучи пришельцем из космоса, вы выглядите совсем как земной человек?
– Почему мыльный пузырь круглый?
– Не знаю. Почему?
– Для образованного человека, вы многого не знаете, не правда ли, джин? Мыльный пузырь круглый, потому что его конфигурация энергетически наиболее эффективная. Подобным же образом многие существа во ВСЕЛЕННОЙ выглядят так, как мы.
– Понятно. Да, ранее вы упомянули, что… м‑м… «насколько видно и слышно из космоса, ЗЕМЛЯ – необычайно живое место». Что вы имели в виду?
– Ваши теле– и радиоволны распространяются с ЗЕМЛИ во всех направлениях. Вся ГАЛАКТИКА слышит и видит все то, что вы говорите и делаете.
– Но эти волны движутся со скоростью света, не правда ли? Так что они не могли еще достичь КА‑ПЭКСа.
Он снова вздохнул, на этот раз громче прежнего.
– Часть энергии переходит в более высокие обертоны, не слышали, что ли? Именно поэтому и возможно движение света. Разве вы не учили физику?
Я тут же вспомнил своего несчастного учителя по физике, который очень старался вбить всю эту информацию в мою голову. И еще я почувствовал, что мне жутко хочется курить, хотя не курил я уже годами.
– Верю вам на слово, мист… э… прот. Еще один вопрос: почему вы путешествуете во Вселенной совсем один?
– А вы бы отказались, если б у вас была такая возможность?
– Кто знает, может быть, и нет. Но я‑то имел в виду другое: почему вы это делаете один?
– Именно поэтому вы считаете меня сумасшедшим?
– Вовсе нет. Но разве не становится одиноко, когда путешествуешь столько лет подряд – четыре года и восемь месяцев – в космосе?
– Нет. И потом, я не был в космосе так долго. Я здесь был четыре года и девять месяцев.
– Сколько же времени вы были в космосе?
– Я состарился на семь ваших месяцев, если вы это имели в виду.
– И все это время у вас не было потребности с кем‑то поговорить?
– Нет.
Я записал в блокноте: «Пациент питает неприязнь ко всем».
– А чем вы все это время занимались?
Он замотал головой:
– Джин, вы не понимаете. Во время путешествия я хоть и состарился на семь ЗЕМНЫХ месяцев, мне они показались мгновением. Время деформировалось и текло со сверхсветовой скоростью. Другими словами…
Тут я почувствовал себя непростительно раздраженным и перебил его:
– Кстати, о времени: наше на сегодня истекло. Продолжим разговор на следующей неделе?
– Как скажете.
– Хорошо. Сейчас вызову мистера Ковальского и мистера Дженсена, и они проводят вас назад в палату.
– Я знаю дорогу.
– Если вы не против, я все‑таки вызову их. В больнице так уж заведено. Я уверен, что вы понимаете.
– Отлично понимаю.
– Вот и хорошо.
Через минуту явились санитары, и пациент, почтительно кивнув мне при выходе, пошел вместе с ними. К своему удивлению, я обнаружил, что весь покрыт каплями пота. Помню, как, выключив магнитофон, я направился к термостату проверить температуру в комнате.
Пока магнитофонная пленка прокручивалась назад, я начисто переписал начерканные во время интервью наблюдения в историю болезни прота, упомянув в них о своей неприязни к его, по моему мнению, высокомерной манере поведения. После этого положил черновые записи в отдельный ящик, уже набитый подобного рода бумагами. Потом прослушал кусок пленки и добавил замечание о том, что у пациента не было и следа акцента или диалекта. К своему изумлению, я слушал его мягкий и довольно приятный голос без всякого раздражения. Похоже, дело было в его манере себя вести… И тут меня осенило: его самонадеянная, ироническая, кривая улыбка напоминала моего отца.

Мой отец был перегруженный работой провинциальный доктор. Его единственным временем отдыха – если не считать полуденные часы в субботу, когда он ложился на диван с закрытыми глазами и слушал радиотрансляции из Метрополитен‑опера, – было время ужина, когда он выпивал один стакан вина – не больше и не меньше – и в своей бесцеремонной манере поведывал моей матери и мне об инфарктах и стригущих лишаях прошедшего дня в подробностях, без которых мы, наверное, вполне могли бы прожить. После этого он обычно возвращался в больницу и навещал на дому своих пациентов. И если мне не удавалось придумать стоящую отговорку, он брал меня с собой, ошибочно предполагая, что я получаю такое же, как он, удовольствие от всех этих мерзких звуков и запахов, не говоря уже о кровотечениях и рвоте. Именно бесчувственность и высокомерие, которые я терпеть не мог в моем отце, так раздражали меня во время моей первой встречи с человеком, называвшим себя «прот».
Но я решил – как делал всегда, когда случалось что‑либо подобное, – не позволять своей личной жизни вторгаться в мой медицинский кабинет.

В электричке по пути домой я стал размышлять о том, о чем часто задумываюсь, когда попадается сложный или необычный случай, – о человеке и реальности. К примеру, мой новый пациент или Рассел, наш больничный Иисус Христос, да и тысячи других вроде них живут в своем собственном мире, столь же реальном для них, как наш мир для нас. Кажется, что понять это совсем нелегко, но так ли это? Я уверен, что хоть раз в жизни каждый из тех, кто сейчас читает мое повествование, был до того захвачен фильмом или романом, что совершенно «отключался» от реальности. Сны и даже мечты могут часто казаться реальностью, также как и события, вспомнившиеся под гипнозом. И кто в подобных случаях может сказать: это – реальность, а это – нет?
Трудно даже представить, какие необыкновенные поступки способны совершить люди с серьезными психическими расстройствами, живя в своем иллюзорном мире. Например, «зацикленные ученые», целиком и полностью сосредоточенные на одной узкой области. Неспособные функционировать в нашем обществе, подобного рода люди «удаляются» в такие уголки мозга, куда большинству из нас и хода нет. Они способны на такое в математике или музыке, что нам и не снилось. Разве мы до конца понимаем человеческий разум? Стоит делу дойти до того, как человек учит, запоминает, думает, – мы все еще в потемках. Если в череп Вагнера пересадить мозг Эйнштейна, станет этот человек Эйнштейном? Или еще того пуще – пересади полмозга Эйнштейна Вагнеру и наоборот, кто из них будет Эйнштейном, а кто Вагнером? Или каждый из них станет кем‑то посредине? А как насчет тех, у кого шизофрения, какая из их личностей настоящее «я»? Или каждый раз они становятся другой личностью? А может быть, мы все в разное время – разные личности? Может, это и объясняет наши перемены настроения? А когда мы видим, что кто‑то разговаривает сам с собой, с кем он разговаривает? Слышали, наверное, как люди говорят: «Я последнее время сам не свой»? Или: «Ты не тот, за кого я выходила замуж!» А как насчет благочестивых проповедников и их тайной сексуальной жизни? Неужели каждый из нас доктор Джекил и мистер Хайд?
Пожалуй, решил я, стоит задержаться немного на воображаемой жизни прота на его воображаемой планете, и таким образом узнать о его прошлом: о том, откуда он родом, чем занимался. Возможно, даже удастся установить его настоящее имя? И тогда мы сможем найти его семью и друзей и не только успокоить их, сообщив, что он здоров и где он находится, но и с их помощью докопаться до причины и сути его странных фантазий. Я почувствовал то легкое возбуждение, свойственное мне в начале любого трудного случая, когда впереди столько непредсказуемого. Кто этот человек? Какие «инопланетянские» мысли бродят в его голове? Удастся ли нам вернуть его на Землю?

БЕСЕДА ВТОРАЯ

Я всегда стараюсь создать в своем медицинском кабинете как можно более приятную атмосферу: стены крашу в оптимистичные пастельные тона, вешаю на стенах картины с лесными пейзажами, устанавливаю мягкий, отраженный свет. И никакой кушетки. Мы с пациентом сидим друг напротив друга в удобных креслах. А часы висят на стене у выхода так, чтобы пациенту они не были видны.
До того как идти на второе интервью с протом, я решил просмотреть записи, сделанные миссис Трекслер во время ее первой с ним беседы. Миссис Трекслер работала в институте с незапамятных времен, и всем было известно, что именно она, а никто другой, заправляет у нас делами. «Совершенно чокнутый», – бросила она (хоть я ее мнения и не спрашивал) и шлепнула отпечатанную копию на мой письменный стол.
Я посмотрел в справочнике и обнаружил, что, как и утверждал прот, тахионы – это частицы, движущиеся быстрее света. Однако частицы эти называли гипотетическими и доказательств, что они действительно существуют, пока не было. Еще я попытался проверить заирский язык, но не смог найти никого, кто бы говорил хоть на одном из его двухсот диалектов. Так что, несмотря на свою последовательность, рассказ прота все‑таки оставался проблематичным.
Работая с пациентом, психоаналитик старается завоевать его доверие, стать его партнером. При этом он обычно опирается на ту малую толику понимания реальной действительности, которую пациенту удалось сохранить, на остаток его здравого смысла. Но этот человек был абсолютно лишен всякого представления о реальности. Его так называемое путешествие вокруг света давало некое основание предположить, что его прошлая жизнь была как‑то связана с поездками по свету, но даже и в этом никакой уверенности не было: все эти сведения он мог прочитать в библиотеке или увидеть по телевидению, скажем, в программе кинопутешествий. Я сидел и размышлял: за что бы зацепиться, чтобы проникнуть к проту в душу, – и тут как раз его ввели в кабинет.
На нем были все те же синие вельветовые брюки, те же темные очки, а на лице – все та же знакомая улыбка. Но последнее больше меня не раздражало, ведь в тот прошлый раз дело было вовсе не в нем, а во мне. Перед началом разговора он попросил несколько бананов и предложил один из них мне. Я отказался и принялся ждать, пока он поглотил их все – вместе с кожурой.
– Уже из‑за одних ваших фруктов, – сказал он, – стоило сюда прилететь.
Мы поболтали немного о фруктах. Он, например, напомнил мне, что своими характерными запахами и вкусом они обязаны химическим веществам под названием «сложные эфиры». Потом мы сделали короткий обзор его первого интервью. Прот подтвердил, что прилетел на Землю примерно четыре года и девять месяцев назад, что передвигался он с помощью света и т. д. Теперь я еще узнал, что КА‑ПЭКС окружен семью фиолетовыми лунами.
– Ваша планета, должно быть, очень романтичное место, – заметил я.
И тут он сделал нечто такое, чего ни один из моих пациентов за все тридцать лет моей психоаналитической практики ни разу не делал: он вынул из нагрудного кармана карандаш и маленький красный блокнот и стал в нем записывать свои собственные наблюдения! Позабавленный происшедшим, я спросил его, что же он пишет. Он ответил, что ему кое‑что пришло на ум, и он хотел бы добавить это к своему отчету. Тогда я полюбопытствовал, какого рода был этот «отчет». Прот сказал, он завел обычай составлять описание мест, которые он посетил в Галактике, и встреченных им там существ. Таким образом, получалось, что пациент изучал врача! На этот раз улыбнулся я.
Ни в коем случае не желая препятствовать его работе, я не стал просить его показать мне написанное, хотя мне и было более чем любопытно. Вместо этого я попросил его рассказать мне что‑нибудь о его детстве на КА‑ПЭКСе (то есть на Земле).
И прот начал так:
– Район, где я родился, а надо сказать, что на КА‑ПЭКСе мы рождаемся, точно как вы, и процесс рождения почти такой же, только… пожалуй, лучше поговорим об этом позже…
– А почему бы нам не поговорить об этом сейчас?
Он смолк, словно захваченный врасплох, но тут же пришел в себя. Правда, улыбка его исчезла.
– Как хотите. Насколько вам уже известно из моего медицинского осмотра, наше анатомическое устройство почти такое же, как ваше. Физиология тоже сходная. Но, в отличие от земного, процесс размножения весьма неприятен.
– Из‑за чего же он так неприятен?
– Это очень болезненная процедура.
«Ага, – подумал я, – похоже, кое‑что начинает проясняться. Мистер прот скорее всего страдает сексуальными страхами или какой‑то дисфункцией». И я тут же кинулся по следу:
– Эта боль связана с самим половым актом, с эякуляцией или с достижением эрекции?
– Она связана целиком со всем процессом. В то время как все эти акты вызывают у таких, как вы, удовольствие, у нас они вызывают совершенно противоположные ощущения. Это относится к существам и мужского и женского пола и, кстати, к множеству разных других существ в ГАЛАКТИКЕ.
– А вы не могли бы сравнить эти ощущения с какими‑либо другими, которые были бы мне знакомы и понятны? Это нечто вроде зубной боли или…
– Скорее, такое, словно ваши гонады зажали в тиски, с тем лишь различием, что болит все тело. Видите ли, на КА‑ПЭКСе боль носит более общий характер, и, что еще того хуже, она вызывает нечто, вроде вашей рвоты, да еще с отвратительным запахом. В самый кульминационный момент вас точно бьют ногой в живот и вы будто сваливаетесь в омут с дерьмом мота.
– Вы сказали «с дерьмом мота»? А кто такой «мот»?
– Животное, наподобие вашего скунса, только еще почище.
– Понятно. – И я непростительно засмеялся. Образ этого животного на фоне неожиданно посерьезневшего, в темных очках, прота… Но как говорится, это надо видеть. И тут прот широко улыбнулся, очевидно, догадавшись, как я себе все это представил. А я наконец справился со смехом и продолжал: – Так вы говорите, что женщины чувствуют то же самое, что и мужчины?
– Абсолютно то же самое. Представьте себе, что женщины на КА‑ПЭКСе не очень‑то стремятся к оргазму.
– Если опыт настолько ужасен, как же вы размножаетесь?
– Вроде ваших дикобразов – с неимоверной предосторожностью. Что и говорить, перенаселенность нам не грозит.
– А как насчет хирургической имплантации?
– Вы неправильно понимаете сам феномен. Надо ведь учесть то, что продолжительность жизни у наших жителей тысячу ваших лет, так что нет особой нужды в рождении детей.
– Понятно. Хорошо. А теперь давайте вернемся к вашему собственному детству. Расскажите мне, пожалуйста, как вы росли. Какими были ваши родители?
– Это не очень просто объяснить. Жизнь на КА‑ПЭКСе сильно отличается от жизни на ЗЕМЛЕ. Для того чтобы вам понятнее было мое прошлое, я расскажу вам о нашей эволюции. – И тут он смолк, точно раздумывая, интересно ли мне будет услышать то, что он собирался мне поведать. Я взглядом попросил его продолжать. – Что ж, пожалуй, лучше всего начать с самого начала. Жизнь на КА‑ПЭКСе, начавшаяся около двух с половиной миллиардов лет назад, намного древнее, чем жизнь на ЗЕМЛЕ. Homo sapiens существуют на вашей ПЛАНЕТЕ всего несколько десятков тысяч лет, ну, может, тысячу больше или меньше. На КА‑ПЭКСе жизнь началась почти девять миллиардов ваших лет назад, когда ваш ЗЕМНОЙ ШАР все еще был газовым облаком. Наши жители уже существуют пять миллиардов этих же лет, значительно дольше, чем ваши бактерии. Кроме того, эволюция пошла у нас в совсем другом направлении. На нашей ПЛАНЕТЕ, в отличие от ЗЕМЛИ, очень немного воды – у нас нет ни океанов, ни рек, ни озер, поэтому жизнь у нас началась на суше, вернее даже, под землей. Ваши прародители – рыбы, а наши – нечто вроде ваших червей.
– И тем не менее со временем вы стали похожи на нас.
– Мне кажется, я уже объяснил это в нашей предыдущей беседе. Вы можете посмотреть ваши записи…
– Это все очень интересно… э… прот, но какое отношение палеонтология имеет к вашему детству?
– Самое прямое, такое же, как и на ЗЕМЛЕ.
– Почему бы нам сейчас не поговорить о вашем детстве, а к этой взаимосвязи мы можем вернуться и позднее, если у меня будут вопросы. Подходит?
Он снова склонился над блокнотом.
– Разумеется.
– Очень хорошо. Во‑первых, давайте поговорим о самом существенном, вы не против? Например, как часто вы видитесь со своими родителями? Живы ли ваши дедушки и бабушки? Есть ли у вас сестры и братья?
– Джин, джин, джин. Вы меня невнимательно слушали. На КА‑ПЭКСе все совсем не так, как на ЗЕМЛЕ. У нас нет «семей» в вашем смысле этого слова. Само понятие «семья» на нашей ПЛАНЕТЕ, как и на большинстве других, просто nоn sequitur. Детей не растят их биологические родители, их растят все. Дети вращаются среди всего населения, учась то у одного существа, то у другого.
– Будет ли тогда справедливо заметить, что, когда вы были ребенком, у вас фактически не было родного дома?
– Совершенно верно. Наконец‑то вы поняли.
– Другими словами, вы так никогда и не были знакомы с вашими родителями?
– У меня были тысячи родителей.
Я сделал себе пометку: то, что прот не признает своих родителей, подтверждает мои прежние подозрения, что он в глубине души ненавидит или одного из них, или обоих, возможно, из‑за того, что его били, или из‑за того, что о нем не заботились, а может быть, даже они его бросили.
– Вы могли бы сказать, что у вас было счастливое детство?
– Очень счастливое.
– А можете вспомнить какой‑либо неприятный эпизод из вашего детства?
Прот зажмурил глаза, как часто делал, когда пытался сосредоточиться или что‑нибудь вспомнить.
– Пожалуй что нет. Ничего такого необычного. Пару раз меня стукнул ап, раз или два опрыскал мот. И еще у меня было нечто вроде вашей кори и вашей свинки. Всякие такие мелочи.
– Ап?
– Это существо наподобие маленького слона.
– Где это случилось?
– На КА‑ПЭКСе.
– Да, но где именно на КА‑ПЭКСе? В вашей собственной стране?
– У нас на КА‑ПЭКСе нет никаких стран.
– Так что, слоны там у вас бегают где хотят?
– Там все бегают где хотят. У нас нет зоопарков.
– А есть у вас такие животные, представляющие опасность?
– Только если вы станете им помехой.
– Скажите, а на КА‑ПЭКСе вас ждет жена? – Это был еще один провокационный вопрос посмотреть, как он среагирует на слово «жена». Если не считать того, что он едва заметно подвинулся в кресле, прот был совершенно спокоен.
– У нас на КА‑ПЭКСе нет супружества: нет ни жен, ни мужей, ни семей – понятно? Или, выражаясь точнее, все население – это одна большая семья.
– А у вас есть ваши родные дети?
– Нет.
Есть немало причин, по которым человек решает не заводить детей. Одна из них связана с тем, что родители этого человека били или издевались над ним и ребенок их ненавидит.
– Давайте вернемся к вашим родителям. Вы часто их видите?
Прот вздохнул, явно потихоньку выходя из себя.
– Нет.
– Они вам нравятся?
– Вы все еще бьете вашу жену?
– Не понимаю, о чем это вы?
– Вы задаете вопросы с точки зрения ЗЕМНОГО существа. На КА‑ПЭКСе они бессмысленны.
– Мистер прот…
– Просто прот.
– Давайте установим для наших бесед некоторые основные правила, вы не против? Я уверен, что вы простите меня за то, что я задаю вопросы с точки зрения земного существа, потому что я и есть земное существо. Я не могу задавать вам вопросы с точки зрения капэксианина, даже если бы хотел, потому что я незнаком с вашим образом жизни. Так что прошу вас: сделайте мне одолжение – потерпите мои вопросы. И попробуйте ответить на них настолько, насколько вы в состоянии, пользуясь земными выражениями, с которыми, по‑моему, вы совсем неплохо знакомы. Как вы считаете, при подобного рода обстоятельствах такая просьба законна?
– Очень рад, что вы это сказали. Вполне вероятно, что мы сможем друг от друга чему‑то научиться.
– Вы рады, и я тоже рад. Теперь, когда вы готовы, может быть, вы расскажете мне немного о ваших родителях. Например, знаете ли вы, кто ваша мать и кто ваш отец? Встречались ли вы с ними когда‑либо?
– Я виделся со своей матерью. Но отец мне пока не встретился.
Он все‑таки ненавидит отца.
– Не встретился?
– КА‑ПЭКС – большая ПЛАНЕТА.
– Это конечно, но…
– Даже если я его встречал, никто мне не указал на него и не объяснил, что это мой отец.
– На вашей планете много людей, которым неизвестно, кто их отцы?
Он усмехнулся, мгновенно почувствовав двусмысленность вопроса.
– Большинству неизвестно. Это для нас не важно.
– Но вам известно, кто ваша мать?
– Чистая случайность. Общий знакомый как‑то упомянул о нашем биологическом родстве.
– Земному существу это трудно понять. Может быть, вы все‑таки объясните, почему ваше «биологическое родство» для вас не важно?
– А почему оно должно быть важно?
– Потому… э… давайте пока вопросы буду задавать я, а вы будете отвечать, хорошо?
– Иногда вопрос – это лучший ответ.
– Полагаю, вам неизвестно, сколько у вас братьев и сестер?
– На КА‑ПЭКСе мы все братья и сестры.
– Я имел в виду биологических братьев и сестер.
– Я бы удивился, если бы они у меня были. По причинам, которые я уже объяснил, почти у всех на нашей ПЛАНЕТЕ только один ребенок.
– Неужели общество не оказывает давления в этом вопросе? И неужели правительство не поощряет деторождение, заботясь, чтобы ваши жители не вымерли?
– На КА‑ПЭКСе нет правительства.
– Как это так? Там анархия?
– Что ж, это определение не хуже других.
– Но кто же строит дороги? Больницы? Руководит школами?
– Честное слово, джин, это не так уж трудно понять. У нас каждый делает то, что надо делать.
– А что, если никто не заметит, что какое‑то дело надо сделать? А что, если кто‑то знает, что какое‑то дело надо сделать, и откажется его сделать? А что, если кто‑то решит вообще ничего не делать?
– Такого на КА‑ПЭКСе не бывает.
– Никогда?
– А с какой стати?
– Ну, например, выразить неудовлетворенность оплатой труда.
– У нас на КА‑ПЭКСе нет «оплаты труда». И нет никаких денег.
Я сделал об этом пометку в блокноте.
– Нет денег? А как же протекает торговля?
– Мы не «торгуем». Вам, доктор, надо научиться внимательно слушать своих пациентов. Я уже говорил: если что надо сделать – ты это делаешь. Если кому‑то надо что‑то, что есть у тебя, ты ему это отдаешь. Таким образом мы избегаем множества проблем, и на нашей ПЛАНЕТЕ такая система прекрасно работает уже несколько миллиардов лет.
– Хорошо. А какого размера ваша планета?
– Размером примерно с НЕПТУН. Если вы прочтете запись нашей беседы на прошлой неделе, вы это там тоже найдете.
– Спасибо. Каково ваше население?
– Около пятнадцати миллионов таких существ, как я, – если вы это имели в виду. Но есть и многие другие существа, помимо нас.
– Какие такие существа?
– Самые разные. Некоторые напоминают ваших ЗЕМНЫХ животных, некоторые – нет.
– А животные эти дикие или домашние?
– Мы не «одомашниваем» никого из наших существ.
– Вы не выращиваете домашних животных для употребления в пищу?
– Никто на КА‑ПЭКСе ничего не «выращивает» ни для какой цели и, разумеется, не выращивает с целью употребления в пищу. Мы не каннибалы.
Я вдруг почувствовал в его ответе неожиданные ноты гнева. Интересно, почему.
– Давайте сейчас заполним некоторые пробелы в вашем рассказе о детстве. Насколько я понял, вас растило множество суррогатных родителей, правильно?
– Не совсем.
– Кто же о вас заботился? Укладывал вас спать, заправлял одеяло?
– На КА‑ПЭКСе никто не «укладывает вас в постель и не заправляет одеяло»! – воскликнул он, полный негодования. – Когда тебе хочется спать, ты спишь. Когда ты голоден, ты ешь.
– Кто же вас кормит?
– Никто. Еда всегда под рукой.
– В каком возрасте вы пошли в школу?
– На КА‑ПЭКСе нет школ.
– Что ж, меня это не удивляет. Но вы явно человек образованный.
– Я не «человек». Я существо. Все жители КА‑ПЭКСа образованны. Но образование мы получаем не в школах. Источник образования в желании познавать. И когда есть такое желание, не нужны школы. А без него все школы ВСЕЛЕННОЙ бесполезны.
– А как вы учитесь? У вас есть учителя?
– На КА‑ПЭКСе мы все учителя. Если у тебя возник вопрос, спроси любого, кто окажется поблизости. И конечно, у нас есть библиотеки.
– Библиотеки? А кто ими руководит?
– Джин, джин, джин. Никто ими не руководит. Ими руководят все.
– А эти библиотеки созданы известным нам, земным людям, способом?
– Пожалуй. Там есть книги. Но и многое другое тоже. То, что вам будет незнакомо или непонятно.
– А где находятся эти библиотеки? В каждом городе есть своя библиотека?
– Да, но наши «города» скорее напоминают то, что вы называете «деревнями». У нас нет огромных метрополий, вроде той, в которой мы в настоящее время находимся.
– А у КА‑ПЭКСа есть столица?
– Нет.
– Как вы добираетесь из одной деревни в другую? У вас есть поезда? Автомобили? Самолеты?
Глубокий вздох, за которым последовало нечленораздельное бормотание на непонятном языке (КА‑ПЭКСо, как он объяснил мне впоследствии). И снова он что‑то записал в своем блокноте.
– Я ведь уже объяснял это прежде, джин. Мы перебираемся с места на место с помощью энергии света. Почему вам так трудно понять эту концепцию? А может, вам она кажется слишком простой?
Опять он за свое. И, учитывая то, что времени у нас оставалось совсем мало, я решил, что не дам ему отклониться от темы.
– Последний вопрос. Вы сказали, что у вас было счастливое детство. А была ли у вас возможность играть с другими детьми?
– Почти никакой. На КА‑ПЭКСе, как я уже говорил, очень мало детей. К тому же на нашей ПЛАНЕТЕ нет различия между «работой» и «игрой». На ЗЕМЛЕ детей все время поощряют играть. И это потому, что вы верите: дети должны как можно дольше оставаться в счастливом неведении о предстоящей взрослой жизни явно оттого, что она такая противная. А на КА‑ПЭКСе дети и взрослые – одно целое. На нашей ПЛАНЕТЕ жизнь приятна и интересна. И нет никакой нужды находить отдушину в телесериалах, футболе, алкоголе и всяких других наркотиках. Было ли у меня на КА‑ПЭКСе счастливое детство? Да конечно, было. И счастливая «взрослость» тоже.
Я просто не знал, радоваться или печалиться этому беспечному ответу. С одной стороны, этот человек казался искренне довольным своей воображаемой судьбой, но, с другой стороны, он явно отрицал не только существование своей семьи, но и свои школьные годы и вообще свое детство. Отрицал даже свою страну. Отрицал все. Все аспекты своей жизни, которая скорее всего была просто омерзительной. Я почувствовал к этому человеку необычайную жалость.
Под конец интервью я спросил прота о его «родном городе», но и этот вопрос не привел ни к чему. Похоже, капэксиане перемещались с места на место как кочевники.
Я отпустил прота, и он пошел к себе в палату. Я был настолько поражен полным его отрицанием всех человеческих аспектов его жизни, что забыл даже позвать сопровождавших его обычно санитаров.
Прот ушел, а я вернулся в свой кабинет и заново пересмотрел его историю болезни. Никогда прежде у меня не было пациента, к которому я совершенно не мог подобрать ключа. За тридцать лет работы, может, был один сходный случай, но тот, другой пациент полностью утратил память. В конце концов, одному из моих учеников удалось проследить его прошлое – помог в этом вновь проснувшийся в нем интерес к спорту; но на поиски ушло около двух лет.

Я записал в блокноте все, что мне до сих пор удалось узнать о проте:
1. П. ненавидит своих родителей – обращались ли они с ним жестоко?
2. П. ненавидит свою работу, правительство, возможно, все окружавшее его общество, – не было ли у него судебных дел, которые кончились несправедливым решением?
3. Случилось ли что‑то с ним четыре года или пять лет назад, что вызвало эти явные проявления ненависти?
4. Помимо всего вышеназванного, у пациента серьезные сексуальные проблемы.

Я взглянул на свои записи и вспомнил, как мой коллега Клаус Виллерс не раз вещал: «Особые случаи требуют особых мер». Я стал раздумывать о тех редких случаях, когда человека незаурядного ума, воображавшего себя кем‑то иным, удалось убедить в том, что он не тот, за кого себя выдает. Наиболее известным примером был случай, когда известный комедиант, за которого себя выдавал пациент, милостиво согласился встретиться с больным лицом к лицу, что и привело к чудесному излечению (но лишь после того, как оба они дали будь здоров какое представление). Если б только я мог доказать проту, что он обычный земной человек, а не пришелец с другой планеты…
Я решил подвергнуть прота более тщательному физическому и умственному обследованию. В частности, мне хотелось узнать, действительно ли он был так чувствителен к солнечному свету, как он утверждал. Потом я считал важным проверить его способности и определить широту и глубину его знаний, особенно в области физики и астрономии. Чем больше мы о нем узнаем, тем легче нам будет распознать, кто же он есть на самом деле.

Когда я учился в старших классах школы, наш школьный консультант по вопросам выбора будущей профессии посоветовал мне взять тот курс физики, который предлагался у нас в школе. Очень скоро я понял, что у меня к физике нет никаких способностей, правда, благодаря этим занятиям необычайно возросло мое уважение к тем, кто все‑таки мог разобраться в этом материале, доступном лишь немногим посвященным, в том числе и моей будущей жене.
Мы с Карен были соседями со дня ее рождения и всегда вместе играли. Каждое утро я выходил во двор, где тут же видел ее, улыбающуюся, готовую ко всем радостям жизни. Одно из самых нежных воспоминаний связано с нашим первым днем в школе: я сижу в классе позади нее и вдыхаю аромат ее волос, а потом иду вместе с ней домой и вдыхаю запах сжигаемых листьев. Конечно, в том возрасте мы еще не были настоящими влюбленными, мы стали ими, только когда нам исполнилось двенадцать, в год, когда умер мой отец.
Это случилось посреди ночи. Мать прибежала за мной и повела к отцу в надежде – совершенно бессмысленной, – что я смогу чем‑то ему помочь. Я вбежал к ним в спальню и увидел отца, лежащего на полу лицом вверх, голого, всего в поту. Пижама его валялась тут же, рядом с кроватью. Он еще дышал, но лицо его было пепельного цвета. Я провел достаточно времени у него в кабинете и в больнице на обходах, чтобы примерно представить, что с ним случилось, и понять всю серьезность его положения. Если б он в свое время научил меня технике искусственного дыхания и закрытому массажу сердца, я, может быть, и помог бы ему. Но это случилось еще до того, как искусственное дыхание и закрытый массаж сердца стали хорошо известны широкому населению; и потому я ничего не мог сделать, кроме как лицезреть его последний вдох и уход в мир иной. Еще до этого я, разумеется, крикнул матери, чтобы она вызвала «скорую помощь», но когда та приехала, было уже поздно. А пока что я как зачарованный в ужасе изучал его тело: его сероватые руки и ноги, шишковатые колени, огромные темные гениталии. Как раз в ту минуту, когда я накрывал отца простыней, вбежала мать. Не было никакой нужды объяснять ей, что произошло. Она знала. Она, как никто другой, знала.
Чуть позднее у меня наступил шок, и меня охватило смятение. Но не потому, что я любил его, а потому, что не любил и в действительности чуть ли не желал его смерти, чтобы избавиться от необходимости стать, как и он, врачом. Но по иронии судьбы, из‑за неимоверного чувства вины перед ним, я дал себе клятву, несмотря ни на что, пойти в медицину.
На похоронах Карен, ни слова не говоря, села рядом со мной и взяла меня за руку. Будто она прекрасно понимала, что я в ту минуту переживал. Я тоже сжал ее руку, крепко. Рука ее была невероятно мягкой и теплой. И хотя это пожатие не смягчило моего чувства вины, я вдруг ощутил, что, держа эту руку в своей, смогу в жизни преодолеть многое. С тех пор я эту руку так и не выпускал.

В пятницу к нам в больницу заявился представитель комиссии здравоохранения штата. Его работа состоит в том, чтобы время от времени проверять состояние нашего здания, работу водопровода и канализации, а также содержатся ли пациенты в чистоте, хорошо ли они накормлены и т. д. И хотя он бывает у нас постоянно, мы всякий раз устраиваем ему полный обход: кухня, столовая, прачечная, бойлерная, магазинчик подарков, комната отдыха и физкультуры, комната тишины, медицинские кабинеты и, наконец, палаты.
Так вот, в комнате отдыха, за карточным столом, вместе с моими двумя другими пациентами мы застаем прота. Мне показалось это довольно странным, так как один из них – я назову его Эрни – почти всегда сидит один или тихонько разговаривает с Расселом, нашим неофициальным священником. А другой, Хауи, обычно слишком занят, чтобы вообще хоть с кем‑нибудь разговаривать (синдром белого кролика). Оба они – и Эрни, и Хауи – соседи по палате и в нашей больнице уже долгие годы; у каждого из них случай не из легких.
Эрни, как и многие другие люди, боится смерти. Но в отличие от большинства из нас, он не способен думать ни о чем другом, кроме смерти. Он регулярно проверяет свой пульс и температуру. Он настоял на том, чтобы носить хирургическую маску и резиновые перчатки не снимая. Он не расстается со стетоскопом и термометром, несколько раз в день принимает душ и каждый раз после этого требует чистую одежду, отказываясь от той, на которой замечает хоть малейшее пятнышко. И нам приходится с этим мириться, иначе он вообще ходил бы нагишом.
Принятие пищи для Эрни представляет серьезную проблему по нескольким причинам. Во‑первых, из страха пищевого отравления он ест только тщательно сваренное и поданное обжигающе горячим. Во‑вторых, он ест только то, что порезано на микроскопические кусочки, чтобы ни в коем случае не поперхнуться и не умереть от слишком большого куска. И наконец, есть еще и проблема: Эрни не признает ни консервов, ни пищевых добавок. Он не ест ни мяса, ни птицы и даже на свежие фрукты и овощи смотрит с подозрением.
В этом, конечно, нет ничего необычного, В каждой психиатрической больнице есть такой «Эрни», а то и два. Но наш Эрни отличается от других тем, что его попытки защититься от внешнего мира несколько превосходят те, что обычно наблюдаются у некрофобов. Его, например, невозможно уговорить выйти на улицу, так как он боится космических лучей и бомбардировки метеоритами, а также отравления находящимися в воздухе химическими веществами, нападения насекомых и птиц, заражения порожденными пылью организмами и многого другого.
Но и это еще не все. Из страха задушить самого себя во сне он спит, привязав руки к ногам и кусая деревянный дюбель, чтобы не проглотить язык. По той же причине он не спит ни под простыней, ни под одеялом, чтобы они не задушили его во сне, и спит на полу, чтобы во сне не свалиться с кровати и не сломать себе шею. Возможно, компенсируя все это, он, завершив вечерний ритуал, спит довольно крепко, правда, просыпается рано, тут же судорожно проверяет свои показатели и «снаряжение», и к завтраку, как всегда, он уже на грани нервного срыва.
Как же он до такого дошел? Когда Эрни было девять лет, у него на глазах, подавившись куском мяса и задохнувшись, умерла его мать. Не зная, чем ей помочь, он, как приговоренный, наблюдал ее предсмертную агонию, в то время как его старшая сестра с диким криком металась по кухне. Не успел он оправиться от пережитого им ужаса, как его отец вырыл у них на заднем дворе бомбоубежище и стал практиковаться в его использовании. И делал это так: в любое время суток отец вдруг кидался к Эрни, чем‑нибудь на него плескал или издавал леденящий душу крик, что было сигналом бежать в бомбоубежище. Когда Эрни попал к нам в МПИ, стоило только скрипнуть двери или кому‑то чихнуть, как он мгновенно вскакивал и бежал куда глаза глядят, и ушли месяцы на то, чтобы отучить его от этого. Эрни привезли сюда почти двадцать лет назад, и с тех пор он не покидал нас. Отец его, между прочим, находится в другой психиатрической лечебнице, а сестра в 1980 году покончила с собой.
К счастью, неврозы страха такой разрушительной силы, как у Эрни, встречаются редко. К примеру, тем, кто боится змей, достаточно просто держаться подальше от леса и поля. Те, кто страдает агорафобией или клаустрофобией, обычно в состоянии избежать толпы или лифтов и вообще поддаются лечению медикаментами или постепенным привыканием к мучительной для них ситуации. Но как помочь страдающим некрофобией? Как избежать «старухи с косой»?
Хауи в свои сорок четыре года выглядит на все шестьдесят. Он родился в Бруклине в бедной семье, и с раннего возраста у него проявились необычайные музыкальные способности. Когда мальчику исполнилось четыре года, отец отдал ему хранившуюся у них дома скрипку, а когда Хауи был чуть старше десяти, он уже играл на ней с солидными местными оркестрами. Однако со временем Хауи стал выступать все меньше и меньше, предпочитая играть на других инструментах, читать партитуры, изучать историю музыки. Его отца, хозяина крохотного книжного магазина, такой оборот дел, казалось, не очень‑то огорчал: он без конца хвастался своим покупателям, что его сын станет знаменитым дирижером, новым Стоковским. Но к тому времени как Хауи поступил в колледж, его интересы уже простирались на все области человеческих знаний. Он пытался одолеть все, начиная с алгебры и кончая дзэн‑буддизмом. Хауи занимался днем и ночью, пока дело не закончилось нервным срывом и он не попал к нам.
Но лишь только его физическое состояние поправилось, он снова как заведенный пустился на поиски совершенства, и никакие успокоительные средства не в состоянии были его приостановить.
Хауи все время находится в неимоверном напряжении. Круги и мешки у него под глазами свидетельствуют о нескончаемой битве с усталостью, он то и дело болеет простудами и без конца страдает разными мелкими недугами.
Что же с ним случилось? Почему один одаренный человек в конце концов оказывается на сцене «Карнеги‑холл», в то время как другой – в психиатрической больнице? Отец Хауи был необычайно требовательным человеком и не выносил ни малейших ошибок. Когда маленький Хауи начинал играть на скрипке, он страшно боялся сыграть хоть одну фальшивую ноту и тем самым обидеть своего отца, которого он глубоко любил. Но чем больше он совершенствовался в игре, тем лучше понимал, сколько он еще не умеет и что вероятность возможных будущих ошибок намного больше, чем он предполагал. Тогда, чтобы добиться совершенства в игре на скрипке, он бросился изучать все аспекты музыки, пытаясь узнать о ней досконально все. Когда же он понял, что даже этого будет недостаточно, ринулся в другие области знаний, поставив себе недостижимую цель узнать все, что известно, обо всем на свете.
Но и это кажется ему недостаточным, и каждое лето он составляет опись всех окрестных птиц и насекомых и пересчитывает все травинки на лужайке возле больницы. Зимой же он ловит снежинки и составляет таблицы их структур, сравнивая их между собой. Безоблачными ночами он внимательно изучает небосвод, выискивая аномалии, которых не видел прежде. Большую часть своего времени он проводит за чтением словарей и энциклопедий, одновременно слушая музыку или магнитофонные пленки для изучения языков. Боясь забыть что‑нибудь важное, он постоянно все конспектирует и заносит в разные списки, а потом снова и снова приводит их в порядок. До того дня, как я застал его в комнате отдыха, не было случая, чтобы он лихорадочно что‑то не считал, не записывал или не изучал. Каждый раз его с боем заставляли оторваться от занятий и что‑то поесть.
Мы с гостем незаметно подошли к столу, пытаясь уловить хотя бы отрывки их разговора и при этом не спугнуть беседующих. Насколько я мог расслышать, Эрни и Хауи расспрашивали прота о жизни на КА‑ПЭКСе. Однако, заметив нас, они тут же смолкли, а Эрни вместе с Хауи мгновенно исчезли.
Я представил пациента нашему гостю и, воспользовавшись случаем, спросил прота, не против ли он пройти несколько дополнительных тестов в среду, день наших обычных встреч. На что прот ответил, что он не только не возражает, но будет с нетерпением ждать этих тестов. Когда мы уходили, на лице его сияла широкая улыбка – явный признак радостного предвкушения.

Несмотря на то, что официальный доклад мы получим от комитета здравоохранения штата только через несколько месяцев, представитель комитета указал нам на два‑три мелких недостатка, которые требовали устранения, и я доложил о них на нашем очередном собрании в понедельник. Среди прочего на собрании объявили новость: комиссия по поиску кандидатуры на должность постоянного директора института свела список своих кандидатов к четырем: трое – со стороны и я. Председателем комиссии был избран доктор Клаус Виллерс.
Виллерс относится к типу психиатров, которых обычно изображают в кино: лет шестидесяти, бледный, с маленькой седой бородкой, сильным немецким акцентом и с ног до головы фрейдист. Ясно было, что тех троих выбрал лично он сам. Я был знаком с их трудами, и, судя по ним, каждый из этих кандидатов в той или иной степени был копией самого доктора Виллерса. У всех у них были превосходные характеристики, и я с нетерпением ждал встречи с ними. То, что меня выдвинули на эту должность, для меня не было неожиданностью, другое дело – хотел ли я ее получить? Взяться за такую работу, помимо всего прочего, означало почти полностью отказаться от работы с пациентами.
Когда с этой темой было закончено, я кратко рассказал своим коллегам о том, что мне пока удалось узнать о проте. Виллерс и еще кое‑кто из коллег согласились со мной, что обычный психоанализ в данном случае – пустая трата времени, но считали, что моя попытка «очеловечить» его тоже совершенно бесполезна, и взамен предлагали попробовать некоторые новейшие экспериментальные лекарства. Другие с ними спорили, называя такой подход преждевременным, и, более того, считали, что без согласия родственников пациента такое лечение может привести к серьезным последствиям правового порядка. Таким образом, мы пришли к общему мнению, что и я, и полиция должны приложить все усилия, чтобы узнать, кто же есть прот на самом деле. Я вдруг вспомнил оперу Мейербера «Африканка», в которой Инез ждет возвращения своего, давно ушедшего в плавание, возлюбленного Васко Да Гама, и подумал: есть ли на белом свете семья, которая страстно молится о пропавшем без вести муже, отце, брате или сыне и все еще надеется на его возвращение?

БЕСЕДА ТРЕТЬЯ

Проведение тестов, назначенное на двадцать третье мая, началось утром и затянулось далеко за полдень. Большую часть этого времени мне пришлось посвятить другим неотложным обязанностям, не последней из которых было срочное собрание заведующих хозяйством, созванное для одобрения покупки в прачечную новой сушильной машины, так как одна из двух старых приказала долго жить. Так что на тестах меня достойно подменила Бетти Макаллистер.
К тому времени Бетти работала у нас уже одиннадцать лет, из них последние два года – главной медсестрой. Бетти была единственным человеком среди всех известных мне людей, кому удалось прочесть все романы Тейлор Колдуэлл. И еще: сколько лет мы были знакомы, столько лет она пыталась забеременеть. И хотя Бетти испробовала почти все существующие научные и домашние средства, она наотрез отказывалась принимать так называемые пилюли деторождаемости, утверждая, что ей «хочется только одного ребенка, а не целый „menagerie“. Тем не менее, на ее работе это ничуть не сказывалось – свои обязанности она всегда выполняла толково и весело.
Согласно докладу Бетти, прот активно участвовал во всех тестах. И действительно, тот необычайный интерес, с которым он относился к тестам и вопросникам, подтверждал мое предположение о том, что в прошлом он был связан с наукой. Но насколько серьезным было его образование, по‑прежнему оставалось неясным. Судя по его уверенности в себе и умению выражать свои мысли, скорее всего он окончил колледж, а вполне возможно, получил еще и степень магистра или специалиста высокого класса.
На то, чтобы обработать данные тестов, ушло несколько дней, и должен признаться, что мне до того любопытно было взглянуть на их результаты, что я, отбросив в сторону кое‑какие из намеченных мной домашних дел, вернулся в больницу в субботу завершить то, что не успела в пятницу Бетти. Окончательные результаты – в общем‑то, как я и ожидал, не особо примечательные – тем не менее, оказались занятными. Вот что мы получили:

IQ 154 (намного выше среднего, но не в категории гениального)
Психологические тесты (аналитические способности, лабиринты, зеркальные тесты и т. д.) в норме
Неврологические тесты в норме
Электроэнцефалограма (д‑р Чакраборти) в норме
Краткосрочная память отличная
Навыки чтения очень хорошие
Художественные способности/рельефные, живые образы варьируются
Музыкальные способности ниже среднего
Общеобразовательные знания (история, география, языки, искусство) широкие, впечатляющие
Знание математики и других наук (в частности физики и астрономии) выдающиеся
Знания в области спорта минимальные
Общая физическая сила выше среднего
Слух, обоняние, вкусовые ощущения, осязание обострены
"Сверхощущения" (способность чувствовать цвета, ощущать присутствие других людей и т. д.) под вопросом
Зрение:
1. Чувствительность к дневному свету
2. Амплитуда
ярко выраженная!
чувствует световое излучение от 300 до 400 (световые лучи)!
Способности
Смог выполнить почти все задания; особая склонность к естественной истории и естественным наукам

Как видно из результатов, единственным необычным показателем была способность пациента видеть световое излучение в необычном спектре, с длинной волны вплоть до ультрафиолетовой. Его явная чувствительность к свету могла быть связана с генетическим дефектом; в любом случае видимого повреждения сетчатки не наблюдалось. Тем не менее, я сделал для себя пометку первым делом во вторник утром (понедельник был нерабочий – День памяти погибших) позвонить нашему офтальмологу доктору Раппопорту. Никаких других намеков на особые «инопланетные» таланты у пациента не наблюдалось.
Кстати, его знание языков оказалось не таким обширным, как он пытался нам представить. Хотя он немного говорил и читал на большинстве наиболее распространенных языков, знания его ограничивались повседневными фразами и фразеологизмами, которые обычно встречаются в справочниках для путешественников. И еще внимание мое привлекла информация, данная пациентом по его собственной инициативе, о звездах в созвездии Лира (их расстояния от Земли, их виды и т. п.), информация, которую наверняка можно было получить и без всяких космических путешествий, но я все равно решил ее проверить.
Вечером, возвращаясь домой, я вел машину под аккомпанемент «Фауста» Гуно и, подвывая Фаусту, в который раз с восхищением думал о том, на что только не способен человеческий ум. Существуют хорошо документированные случаи проявления сверхчеловеческой силы, вызванные отчаянием или приступом гнева, поразительные выступления спортсменов или действия спасателей, намного превосходящие возможности человека, истории людей, входивших в транс или «спячку», жертв стихийных бедствий или иного рода катастроф, проявлявших чудеса выносливости, случаи, когда парализованные люди вдруг вставали и начинали ходить, или люди, больные раком, которым, похоже, удавалось себя излечить или силой воли продлить свою жизнь до следующего дня рождения или важного для них знаменательного события. И разве не поразительно, что малопривлекательная женщина выглядит красавицей только потому, что считает себя таковой? Или человек с незначительным талантом становится звездой Бродвея лишь благодаря своей энергии и уверенности в себе. У меня у самого лично было немало пациентов, которым удавалось сделать то, о чем они и мечтать не могли до того, как заболели. А теперь перед нами человек, который верит, что прилетел с планеты, где люди несколько чувствительнее к свету, чем мы, и он, Бог – свидетель, действительно необычайно чувствителен к свету. В такие минуты поневоле задумаешься: где же границы человеческого разума?
В День памяти погибших моя старшая дочь с мужем и двумя маленькими детьми – сыновьями – приехали к нам погостить. Эбигейл – полная противоположность той самой женщине, которую я только что упомянул, – она всегда была хорошенькой, но никогда этого не сознавала. Думаю, что ни разу в жизни она не красилась, ни разу не делала никаких причесок, и ей абсолютно все равно, что носить. С самого рождения она была совершенно независима. Стоит мне подумать об Эбби, как я представляю себе длинноволосую, в брюках‑клеш, девочку лет восьми‑девяти, марширующую рядом с людьми, раза в два, а то и три ее старше, размахивающую плакатом о мире и с полной серьезностью выкрикивающую свои лозунги. Теперь Эбби – непрактикующий юрист, зато активистка всевозможных женских, гомосексуальных, гражданских и природоохранных групп, а также общества охраны животных. Почему она стала именно такой? Кто может мне это объяснить? Все наши дети, точно цвета радуги, совершенно разные.
Фрэд, например, из всех наших четверых по натуре самый тонкий. Ребенком его от книги было не оторвать, и очень влекла музыка. У него и до сих пор огромная коллекция записей бродвейских шоу. У нас никогда и сомнений не было, что его будущее в искусстве. Но каково было наше изумление, когда мы узнали, что он решил стать пилотом!
Дженнифер совсем другая. Стройная, красивая, но не такая серьезная, как Эбигейл, и не такая тихая, как Фрэд, она единственная из всех четверых решила пойти по стопам своего старика. С детства она любила биологию (правда, еще и вечеринки с подружками, и шоколадное печенье), и теперь она студентка третьего курса Высшей медицинской школы Стэнфорда.
Уилл, по прозвищу Фишка, наш младший, на восемь лет моложе Дженни. Наверное, самый талантливый из всей этой компании, он в школе один из лучших спортсменов, активист и пользуется большой популярностью. Точь‑в‑точь как в свое время Эбби – но в полную противоположность Фрэду и Дженни, – он почти не бывает дома, предпочитая проводить время с друзьями, а не с престарелыми родителями. И Фишка даже смутно не представляет, чего он хочет в жизни.
Из всего вышесказанного вытекает вопрос: что же все‑таки главным образом формирует личность человека – генетика или среда? Но ни бесконечные опыты, ни дебаты не дали пока ясного ответа на этот существенный вопрос. Мне же тут ясно одно: несмотря на сходную генетику и среду воспитания, все четверо моих детишек отличаются друг от друга, как день от ночи или как лето от зимы.
Муж Эбби, Стив, – профессор астрономии, так что я, пока бифштексы шипели на гриле, рассказал ему о нашем новом пациенте, который, по‑видимому, знает кое‑что из его области. Я показал ему цифровые данные прота, относившиеся к созвездию Лиры, а также системе двойных звезд Агапэ и Сатори, вокруг которых вращалась предполагаемая планета, которую наш пациент называл «КА‑ПЭКС». Просмотрев записи, Стив почесал свою рыжеватую бороду и хмыкнул – так он обычно делал, когда о чем‑то задумывался. Вдруг на лице его появилась безжалостная усмешка, и он медленно, растягивая каждое слово, произнес:
– Это Чарли вас подучил, да?
Я стал уверять Стива, что он ошибается, что я понятия не имею, кто такой этот «Чарли».
– Отличная шутка, – сказал Стив. – Полный восторг.
И тут мой внучок Рейн – после безнадежной попытки выманить из‑под крыльца нашего далматинского дога Ромашку – принялся постукивать по Стиву своим фрисби, пытаясь втянуть его в игру.
Я объяснил Стиву, что вовсе не шутил, и спросил его, почему он решил, что я над ним подшучиваю. Не помню его ответ дословно, но произнес он примерно следующее:
– Это то, над чем уже немало лет работают Чарли Флинн и его ученики. Включая двойную звезду в созвездии Лиры. Эта «двойственность» демонстрирует некую пертурбацию, возмущение в модели ее вращения, указывая на вероятность существования в ее системе огромного темного небесного тела, возможно, планеты. Как утверждал ваш так называемый пациент, эта планета, по всей видимости, вращается вокруг них каким‑то необычным образом – Чарли считает, что она описывает восьмерку. Понимаете, к чему я клоню? Эта работа не опубликована! За исключением одного‑двух коллег, Чарли пока никому о ней не рассказывал. Он собирался доложить об этом в следующем месяце на совещании астрофизиков.
– Откуда у вас взялся этот «пациент»? – спросил Стив, запихивая в рот горсть хрустящего жареного картофеля. – Сколько вьемени он у вас накодится? Его зогут не Чарли?
Было уже далеко за полдень, а мы со Стивом все еще пили пиво и болтали об астрономии и психиатрии, тогда как Эбби и моя жена время от времени ворчали на нас, умоляя прекратить разговоры о работе и хоть немного приглядывать за нашими внуками и детьми, бросавшими едой друг в друга и собаку. Первое, что мне не терпелось узнать у Стива, – это возможно ли путешествовать со светом. «Невозможно», – твердо ответил он, похоже, все еще не уверенный в том, что я его не разыгрываю. Когда же я спросил его, согласится ли он помочь мне доказать моему пациенту, что планета КА‑ПЭКС – плод его воображения, Стив сразу согласился. Перед отъездом я дал Стиву список вопросов для доктора Флинна о системе двойных звезд: к какому типу звезд они принадлежат, каков их размер и яркость, за какое время они вращаются вокруг своей оси, чему равен год на предполагаемой планете и даже как – если смотреть с этой планеты – выглядит ночной небосклон. Стив пообещал позвонить мне и сообщить обо всем, что ему удастся разузнать.

БЕСЕДА ЧЕТВЕРТАЯ

Манхэттенский психиатрический институт находится в Нью‑Йорке, на углу Амстердам‑авеню и Сто двенадцатой улицы. Это частная учебно‑исследовательская больница, кооперирующаяся с расположенной поблизости Высшей медицинской школой при Колумбийском университете. При этом МПИ совершенно независим от Психиатрического института Колумбийского университета, лечебницы общего характера с гораздо большим количеством пациентов, чем у нас. Мы называем его «большим институтом», а наш, в свою очередь, – «малым институтом». Мы принимаем лишь ограниченное число взрослых пациентов (от ста до ста двадцати максимум), и наш подход в их отборе необычен: это или пациенты, чьи заболевания уникальны, или те, на которых не действуют ни медикаменты, ни операции, ни лечение электрошоком, ни психотерапия.
МПИ построили в 1907 году, потратив на строительство чуть более миллиона долларов. Сегодня одно только здание стоит, сто пятьдесят миллионов. Территория вокруг больницы небольшая, но хорошо ухоженная: по бокам здания и позади него газон, вдоль стен и оград – кустарники и цветочные клумбы. А в центре того, что мы называем «нашим захолустьем», фонтан «Адонис в райском саду». Я люблю прогуляться в нашем пасторальном садике, послушать болтовню фонтана, пристально вглядеться в старые каменные стены. Ведь здесь прожиты почти целые жизни – и пациентов, и персонала. А у некоторых больных, кроме этого мира, никакого другого уже и не будет.
В МПИ пять этажей с четырьмя отделениями, пронумерованными в порядке возрастания интенсивности заболеваний. Первое отделение (на первом этаже) для тех, кто страдает лишь острыми неврозами или легкой паранойей, и тех, кому помогло лечение и они почти готовы к выписке. Остальные пациенты об этом знают и часто вовсю стараются получить туда «повышение». Второе отделение для пациентов (вроде Рассела и прота) с более тяжелыми недугами: параноидной шизофренией, с маниакально‑депрессивным синдромом, а также для закоренелых мизантропов, и прочих, неспособных функционировать в обществе. Третье отделение подразделяется на 3А, где находятся пациенты с различными серьезными психотическими расстройствами, и 3В – для больных аутизмом и кататоников. И наконец, четвертое отделение для пациентов с психопатией, представляющих опасность для персонала и других больных. В их число входят некоторые из страдающих аутизмом, с постоянными, необузданными приступами гнева, а также люди, в основном ведущие себя нормально, но подверженные неожиданным приступам жестокости. В четвертом отделении также находятся клиника, лаборатория, небольшая научная библиотека и анатомический театр.
У пациентов первого и второго отделений почти нет никаких ограничений, и они свободно могут общаться друг с другом. Обычно это происходит в столовой и в комнате физкультуры и отдыха (отделения № 3 и № 4 находятся в другом помещении). В каждом отделении есть женские и мужские палаты и душевые. Кстати, кабинеты врачей и смотровые комнаты находятся на пятом этаже, так что у пациентов бытует шутка, что из всех, кто только есть в этом институте, мы, врачи, самые ненормальные. И еще на нескольких этажах находятся кухни, а прачечная, котельная, кондиционерная система и оборудование для техобслуживания – в подвальном помещении. На первом и втором этажах и между ними – амфитеатр для занятий и семинаров.
До того как меня назначили исполняющим обязанности директора, я каждую неделю час‑другой проводил в отделениях, попросту, без всяких формальностей, беседуя с моими пациентами, для того чтобы понять, насколько улучшается их состояние, если вообще улучшается. К сожалению, из‑за моих новых административных обязанностей, этому обычаю пришел конец. Правда, я по‑прежнему пытаюсь хоть изредка посидеть вместе с ними на обеде или просто побыть рядом до начала моего первого интервью, заседания комитета или дневной лекции. В то утро, сразу после Дня памяти погибших, я решил, что, перед тем как подготовиться к моему уроку, назначенному на три часа дня, пойду пообедать в третьем отделении.
Помимо больных аутизмом и кататонией, в этом отделении были еще и пациенты с расстройствами, затруднявшими их общение с пациентами из первого и второго отделений. Там, например, были люди с навязчивым пристрастием к еде, готовые поглотить все, что попадалось им под руку: камни, бумагу, сорняки, столовое серебро, – или копрофаг, чьим постоянным желанием было поглощение своих, а иногда и чужих экскрементов, и еще несколько пациентов с серьезными проблемами сексуального характера.
Один из последних, когда‑то прозванный студентом‑комиком Чокнутым, то и дело «совокупляется» сам с собой, возбуждаемый всем подряд: видом рук, ног, кровати, уборной и еще невесть чего.
Чокнутый – сын видного нью‑йоркского адвоката, а его бывшая жена – известная актриса телевизионной мыльной оперы. Насколько нам известно, у него было вполне нормальное детство, никаким сексуальным запретам или жестокостям он не подвергался; были у него и поезд Лайонел и строитель Линкольн, он играл в бейсбол и баскетбол, любил читать, имел друзей. В старших классах школы он стеснялся девочек, но в колледже он обручился с красавицей сокурсницей. Она была веселой, общительной и страшно кокетливой. Без конца увлекая и соблазняя его, она никогда не дозволяла ему «идти до конца». Сходя с ума от желания, Чокнутый тем не менее два мучительных года оставался девственником, сохраняя себя для любимой женщины.
Но в день их свадьбы она сбежала со своим бывшим ухажером, незадолго до этого освобожденным из местной тюрьмы, оставив Чокнутого на алтаре, в буквальном смысле готового вот‑вот «треснуть по швам». Когда ему сообщили, что невеста его обманула, он прямо в церкви спустил штаны и принялся мастурбировать. И с тех пор его было не остановить.
Проституционная терапия для Чокнутого оказалась совершенно бесполезной. Лечение же медикаментами принесло некоторый успех, и теперь Чокнутому удается дойти до столовой и обратно, не нарушая общественного порядка.
Когда Чокнутый выходит из своего бредового состояния, он чудный парень. Ему уже за сорок, а он моложав и хорош собой: у него каштановые коротко подстриженные волосы, волевой, с ямочкой, подбородок и необычайно меланхоличные голубые глаза. Он любит смотреть телевизионные спортивные программы, и, когда бы я ни встретил его в коридоре, он всегда беседует с кем‑то о бейсболе или футболе. Но в этот раз он ни словом не обмолвился о своей любимой команде «Мете», а говорил только о проте.
Насколько мне было известно, Чокнутый ни разу не видел прота, так как пациентам третьего отделения на разрешалось ходить в другие отделения. Тем не менее, он прослышал о том, что во втором отделении появился новый пациент, прибывший откуда‑то издалека, где жизнь совсем не походит на здешнюю, и очень хотел с ним познакомиться. Я попытался отговорить его от этой затеи, всячески умаляя достоинства воображаемых путешествий прота, но печальные, младенчески голубые глаза Чокнутого смотрели на меня с такой мольбой, что я пообещал ему подумать об этом.
– Но почему вам так хочется встретиться с ним? – поинтересовался я.
– Чтобы попросить его взять меня с собой, когда он полетит обратно, для чего же еще?
Наступила леденящая тишина, столь необычная в этой столовой, где вечно царили шум и неразбериха. Я огляделся вокруг. Ни единая душа не вопила, не хихикала и не плевалась. Все уставились на нас и внимательно слушали. Я пробормотал что‑то вроде: «Посмотрим, что тут можно сделать». Но только я поднялся уходить, как все третье отделение принялось уверять меня, что и они хотят просить моего «пришельца» о том же самом. Мне пришлось потратить целых полчаса, чтобы их успокоить и наконец‑таки уйти из столовой.

Разговоры с Чокнутым всегда напоминают мне о том, какую удивительную власть имеет над нами всеми секс – идея, сто лет назад постигнутая Фрейдом в минуту озарения. И в самом деле, у большинства из нас в тот или иной период жизни, а то и в течение всей жизни, есть сексуальные проблемы.
Однажды, спустя немало лет после того, как я женился, мне неожиданно вспомнилась ночь смерти моего отца, и я вдруг понял, что он делал перед смертью. Мысль эта меня так потрясла, что я вскочил с кровати, подбежал к зеркалу кладовки и уставился на себя в упор. И что же я увидел? На меня смотрел мой собственный отец: те же усталые глаза, те же седеющие виски, те же шишковатые колени. И именно тогда, в ту минуту, мне стало яснее ясного – я смертен. К последовавшему за этим нелегкому испытанию моя жена – медсестра в психиатрической больнице – отнеслась с необыкновенным пониманием, правда, в конце концов настояла, чтобы я с мучившей меня импотенцией показался специалисту. Это привело лишь к одному, а именно к «открытию», что меня мучило неимоверное чувство вины за смерть отца. Но только после того, как мой возраст перевалил за возраст моего отца, когда тот умер, мой «кризис среднего возраста» милостиво завершился и я смог вернуться к своим супружеским обязанностям. Я думаю, что в тот жуткий шестимесячный период я ненавидел своего отца, как никогда прежде. Мало того, что он за меня выбрал мою специальность и ввергнул меня в пучину пожизненного комплекса вины, он еще через тридцать лет после своей смерти чуть ли не разрушил мою сексуальную жизнь!

Стив не только выполнил свое обещание, но и сделал кое‑что сверх того. Он послал по факсу прямо ко мне в кабинет астрономические данные, включая спечатанную с компьютера схему звезд ночного неба, как бы видимого с гипотетической планеты КА‑ПЭКС. Миссис Трекслер последнее очень позабавило. Она назвала это моей игрой «соедини точки».
Вооруженный этими данными, которых у прота наверняка и быть не могло, в среду я, как обычно, пошел на встречу с ним. Разумеется, у меня не было сомнений в том, что он явился из космоса, равно так же, как наш другой пациент, Иисус Христос, сошел со страниц Нового Завета. И тем не менее мне было любопытно, что же еще он может извлечь из закромов своего непредсказуемого – хоть и наверняка человеческого – ума.
Прот вошел ко мне в смотровую комнату со своей неизменной улыбкой Чеширского кота. Я уже заготовил к его приходу целую корзину фруктов, за которые он тут же принялся с наслаждением. Пока прот расправлялся с тремя бананами, двумя апельсинами и яблоком, он успел задать мне несколько вопросов об Эрни и Хауи. Многие больные проявляют интерес к другим пациентам больницы, и я, не нарушая конфиденциальности, обычно удовлетворяю их любопытство. Когда же я увидел, что прот успокоился и готов к беседе, я включил магнитофон и мы начали очередной сеанс.
Подводя итог беседе, скажу так: прот знал все о недавно открытой звездной системе. Были некоторые расхождения в его описании вращения планеты КА‑ПЭКС вокруг двух звезд, с которыми она связана, – он утверждал, что это была не восьмерка, а более сложная фигура. И еще продолжительность года на предполагаемой планете не соответствовала расчетным данным Стива, вернее, доктора Флинна. Но все остальное совпадало как нельзя лучше: размеры и яркость Агапэ и Сатори (его К‑МОН и К‑РИЛ), периодичность их вращений, название ближайшей к ним звезды и т. д. Конечно, не исключено, что он все это случайно угадал или, может быть, прочел мои мысли, хотя проведенные с ним тесты подобных способностей у него и не выявили. Скорее всего, проту каким‑то образом удалось предсказать эти загадочные астрономические данные, вроде как тем упомянутым мною ранее «ученым» удавалось в уме – точно на компьютере – производить подсчеты, оперируя огромными числами. Но если ему удастся воспроизвести картину звездного неба, такой, какой она предстает с КА‑ПЭКСа – название, совершенно случайно выбранное профессором Флинном для своей прежде безымянной планеты, – это будет просто потрясающий трюк. С нетерпением ожидая результата, я стал подумывать о написании книги, которую сейчас держит в руках читатель. С волнением и даже некоторым возбуждением следил я за тем, как прот чертил схему, при этом уверяя меня, что он не очень‑то хороший рисовальщик. Я напомнил ему, что картина неба, наблюдаемая с планеты КА‑ПЭКС, будет сильно отличаться от того, что мы видим с Земли.
– Это вы мне рассказываете?
Он справился с заданием за считанные минуты. Пока он рисовал, я как бы вскользь упомянул, что один мой знакомый астроном уверил меня, что путешествие со светом теоретически невозможно. Прот на мгновение приостановился и снисходительно посмотрел на меня.
– Вы когда‑нибудь изучали историю ЗЕМЛИ? – спросил он. – Можете мне назвать хоть одну новую идею, которую бы все эксперты в ее области не назвали бы «невозможной»?
Он снова принялся за схему. Похоже, что все внимание его было сосредоточено на потолке, хотя глаза его были закрыты. На рисуемую им карту он вообще не смотрел. Казалось, что он просто копировал ее с какого‑то экрана или со своего внутреннего образа. И вот что у него получилось:

В его рисунке есть несколько примечательных черт: «созвездие» в форме буквы N (в правом верхнем углу), еще одно в виде вопросительного знака (в нижнем левом углу), улыбающийся рот (в нижнем правом) и огромное созвездие в форме глаза (в верхнем левом). Заметьте, что в центре схемы он также показал расположение невидимой Земли. Согласно проту, то, что на рисунке очень мало звезд на заднем плане, объясняется тем, что на КА‑ПЭКСе никогда не бывает абсолютно темно и оттого звезд на небе видно намного меньше, чем обычно в сельских местностях ночью на Земле.
Однако схемы прота и Стива, без сомнения, сильно отличались друг от друга. И хотя меня не удивило, что знания нашего «ученого» оказались ограниченными, я все‑таки был несколько разочарован. Я прекрасно сознаю, что отношение мое к этому вопросу не очень‑то научное, и могу объяснить его лишь синдромом людей средних лет, переживших свой кризис. Состояние это, впервые описанное в 1959 году Э. Л. Брауном, наиболее часто возникает у мужчин, которым перевалило за пятьдесят, и выражается в занятном желании, чтобы с ними случилось что‑то необыкновенное.
Так это или не так, мне теперь по крайней мере есть что противопоставить противоречивым свидетельствам прота и, как я надеюсь, убедить моего пациента в его земном происхождении. Но это придется отложить для следующей беседы. Наше время истекло, и миссис Трекслер уже нетерпеливо напоминала мне о предстоящем заседании нашей комиссии по безопасности.

Согласно моим записям, конец дня был совершенно безумным: собрания, поломанные копировальные машины, миссис Трекслер на приеме у дантиста, да еще семинар, проведенный одним из кандидатов на должность директора. И тем не менее, перед тем как повести кандидата на ужин, я выкроил время послать Стиву по факсу звездную карту прота.
Кандидат этот – назову его доктор Чоут – вел себя несколько странно: он то и дело проверял свою ширинку, якобы убедиться, что она застегнута. Похоже, делал он это абсолютно бессознательно, так как проверял он ее и в комнате заседаний, и в столовой, и в палатах, в независимости от того, присутствовали женщины или нет. И это при том, что его специализацией была сексуальность! Бытует такое мнение, что все психиатры немного помешанные. Так вот, поведение доктора Чоута эти слухи никак не опровергало.
Я повел кандидата в «Асти», ресторан в Нижнем Манхэттене, где хозяин и официанты при малейшем поводе разражаются оперной арией и поощряют к тому же своих посетителей. Но Чоут не проявил никакого интереса к музыке и прикончил свой ужин в мрачном молчании. А я прекрасно провел время: поймал зубами летящий пончик, спел дуэтом партию Надира из «Искателей жемчуга» и даже не опоздал на свою девятичасовую электричку в Коннектикут. Приехав домой, я узнал от жены, что звонил Стив, и тут же ринулся к телефону.
– То, что ты прислал, поразительно! – воскликнул Стив.
– Ну да? – отозвался я. – Но его рисунок ничуть не похож на твой.
– Знаю. Поначалу я думал, твой парень все это сочинил. А потом увидел стрелку, указывающую на положение Земли.
– И что?
– Схема, которую я тебе прислал, показывала небосвод таким, каким он виден с Земли, только сдвинутый на семь тысяч световых лет к планете, которую он называет КА‑ПЭКС. Понимаешь, о чем я говорю? Но если посмотреть оттуда сюда, небосвод будет выглядеть совсем по‑иному. Так вот, я снова сел к компьютеру, и voila! Там были и созвездие N, и вопросительный знак, и улыбка, и глазное яблоко – и все это было на тех местах, где он обозначил. Это шутка, да? Я знаю, тебя подбил на это Чарли.
В ту ночь мне приснился сон. Я летел в безвоздушном пространстве и потерялся. Куда бы я ни повернул, я видел все те же звезды. Не было ни Солнца, ни Луны, ни даже знакомых созвездий. Мне хотелось домой, но я понятия не имел, где был мой дом. Мне было страшно одному во Вселенной. И вдруг я увидел прота. Он жестом показал мне следовать за ним. И я с облегчением за ним последовал. Мы летели, а прот указывал мне на созвездие в форме глаза и на все остальные, и я наконец‑то понял, где я нахожусь.
Потом я проснулся и никак не мог снова уснуть. Мне вспомнился эпизод, случившийся несколько дней назад: я бежал по лужайке больницы на встречу с семьей моего пациента, как вдруг увидел прота, сидящего на траве и сжимающего в руке горсть червей. Я опаздывал на встречу, и мне некогда было сосредоточиться на увиденном. И лишь позднее я подумал, что никогда прежде не видел, чтобы хоть кто‑то из моих пациентов забавлялся горстью червей. И где он их только раздобыл? Я лежал в постели, не в силах уснуть, и с недоумением думал об этом, пока вдруг не вспомнил, как во время нашей второй беседы он сказал, что на КА‑ПЭКСе все произошло от червеобразных существ. Может быть, он изучал их так, как мы исследуем наших «родичей» – рыб, чьи жабры, на время появляясь в человеческих эмбрионах, свидетельствуют о нашем родстве?

Я никак не мог собраться позвонить нашему офтальмологу доктору Раппопорту по поводу результатов проверки зрения у прота, но на следующее утро мне все‑таки удалось это сделать.
– С моей точки зрения, – сказал он несколько раздражительно, – этот человек, вероятно, способен видеть световые волны длиной триста ангстрем. Это значит, он может видеть то, что доступно только определенным насекомым.
И хотя в голосе доктора чувствовалось сильное сомнение – как будто я пытался сделать его жертвой розыгрыша, – результаты теста он все‑таки отрицать не рискнул.
А мне – в который уже раз – подумалось: до чего же сложно устроен человеческий разум! Как удалось больному мозгу прота натренировать себя видеть ультрафиолетовые лучи и как он смог представить себе схему небесного свода, видимого с расстояния семи тысяч световых лет? Последнее было в какой‑то степени возможно, однако какие же у него потрясающие способности! Если он и был «зацикленным ученым», то, несомненно, очень образованным, правда, полным бредовых идей и страдающим потерей памяти. И тут я подумал: вот тебе и книга!

Синдром «зацикленного ученого» – одна из самых поразительных и самых трудно объяснимых патологий в психиатрии. Заболевание это принимает всевозможные формы. Одни из этих ученых – «календарные калькуляторы»: спросите их, на какой день недели попадает четвертое июля 2990 года, и они ответят вам не задумываясь, при том что многие из них не могут научиться завязывать шнурки. Другие «ученые» способны на поразительные арифметические вычисления: могут в уме складывать гигантские числа, извлекать из них корни и т. п. Третьи – обладают необыкновенным музыкальным дарованием.
Они могут спеть или сыграть только что услышанную песню, а то и целые куски симфонии или оперы, это всего лишь после одного прослушивания!
Большинство «зацикленных ученых» страдают аутизмом. У некоторых при клиническом обследовании обнаруживается травма мозга, в то время как у других никаких видимых нарушений не находят. Но почти у всех у них IQ ниже среднего – обычно от пятидесяти до семидесяти пяти процентов. Очень редко коэффициент умственного развития «зацикленных ученых» достигает нормы или превышает ее.
Как‑то раз я удостоился знакомства с одним из этих необыкновенных индивидуумов. Это была женщина лет шестидесяти с диагнозом медленно растущей опухоли головного мозга, расположенной в левой затылочной доле. Из‑за этой злокачественной опухоли она почти не могла ни говорить, ни читать, ни писать. К тому же ее положение осложнялось симптомами хореи и она почти не могла есть самостоятельно. Но и это еще было не все: она была одной из самых непривлекательных женщин, которых я когда‑либо встречал. Наш персонал любовно прозвал ее «Катрин Денев» – в честь необыкновенно красивой и необычайно популярной в то время французской кинозвезды.
Но какая это была художница! Стоило нам принести ей нужные материалы, как голова ее и руки переставали дрожать и она начинала создавать по памяти почти совершенные репродукции полотен величайших художников. И хотя обычно это занимало у нее всего несколько часов, ее полотна были едва отличимы от оригиналов. И что еще не менее поразительно – это то, что во время работы она казалась просто красивой!
Некоторые из ее творений теперь можно встретить по всей стране – в различных музеях и частных коллекциях. Когда эта женщина умерла, ее семья великодушно подарила больнице одну из ее картин, и сейчас она украшает наш конференц‑зал. В этой совершенной копии «Подсолнухов» Ван Гога – оригинал ее висит в музее изобразительных искусств «Метрополитен», – несомненно, отразился не только гений Ван Гога, но и талант этой художницы.
В прошлом психиатры стремились привести таких пациентов в норму, пытались «слепить» из них существ, более соответствующих запросам общества. Даже нашу «Катрин Денев» поощряли тратить больше времени не на живопись, а на то, чтобы научиться самостоятельно одеваться и есть. Однако если эти необычайные способности не поощрять, они заглохнут, так что теперь в различных психиатрических заведениях подобным пациентам стараются дать возможность развить их таланты в полной мере.
Правда, с большинством из этих «зацикленных ученых» общаться очень трудно. Например, беседовать с «Катрин» было просто невозможно. Прот же, в отличие от них, проявлял ко всему живой интерес, рассуждал вполне разумно и мог функционировать совершенно нормально. Чему же интересному мы можем научиться от такого индивидуума? Что еще, к примеру, он знает о звездах? А вдруг существуют иные пути познания, помимо тех, что мы признаем и согласны признать? И где в конечном счете граница между гениальностью и безумством, как, скажем, у Блейка, Вульф, Шумана, Нижинского и, разумеется, Ван Гога? Ведь даже Фрейд был подвержен серьезным психическим расстройствам. Поэт Джон Драйден сказал об этом так:

Великий ум, сомненья нет, сродни безумству,
Их разделяющая грань едва приметна.

Я поднял эту тему на утреннем собрании нашего персонала в понедельник, предложив дать возможность проту болтать о чем ему заблагорассудится, и при этом попытаться понять, есть ли в том, что он говорит о своем (нашем) мире, что‑либо ценное, а также определить его состояние и кто он есть на самом деле. К сожалению, несмотря на убедительное присутствие полотна «Катрин Денев», моя идея была встречена без особого энтузиазма. Клаус Виллерс, например, ни разу не видя пациента, заявил, что это случай абсолютно безнадежный и что при первой возможности следует перейти к применению более радикальных мер. Правда, в консервативности подхода к его собственным пациентам доктор Виллерс, наверное, перещеголяет любого из наших сотрудников. Тем не менее, в конце концов решили, что невелика будет потеря, если предоставить ему «свободу» еще на неделю‑другую, а уж потом отдать на милость фармакологов и хирургов.
В этом деле был еще один аспект, который я не упомянул на собрании: похоже, что присутствие прота оказывало положительное влияние на других пациентов его отделения. Эрни, например, стал реже измерять температуру, а Хауи стал немного спокойнее. Мне рассказали, что как‑то раз вечером он даже сел перед телевизором и прослушал концерт нью‑йоркской филармонии. Да и некоторые другие пациенты теперь проявляли больше интереса к окружающему их миру.
Одной из таких пациентов была двадцатисемилетняя женщина – назовем ее Бэсс. С тех пор как эту бездомную, истощенную женщину привезли в больницу, я ни разу – ни единого раза! – не видел, чтобы она улыбнулась. С самого ее детства семья Бэсс обращалась с ней как с рабыней. Она делала все: убирала, готовила, стирала. На Рождество если ей и дарили подарки, то это была кухонная утварь или что‑нибудь еще, нужное в хозяйстве, вроде гладильной доски. И потому, когда многоквартирный дом, где они жили, сгорел дотла, Бэсс считала, что это она должна была погибнуть в огне, а вовсе не ее братья и сестры. Вскоре после пожара ее привезли к нам в больницу совершенно замерзшей, так как она отказывалась идти в городской приют, предоставляемый бездомным.
С самого начала стоило большого труда уговорить Бэсс что‑нибудь поесть. Но она, в отличие от Эрни, который боялся умереть, или Хауи, которому всегда было некогда, считала, что просто недостойна того, чтобы есть: «Какое право я имею есть, когда в мире столько голодающих?» В самый солнечный день Бэсс была уверена, что идет дождь. Что бы вокруг ни случалось, все напоминало ей о какой‑либо трагедии, о каком‑нибудь страшном несчастье из ее прошлого. Ни электрошоковая терапия, ни всевозможные нейролептические препараты не помогали. Бэсс была самым грустным человеком из всех, кого я знал.
Но вот во время одного из моих, теперь уже нечастых, обходов я увидел Бэсс: она сидела, обхватив руками колени, и сосредоточенно слушала все, о чем говорил прот. Она не улыбалась, но и не плакала.
А семидесятилетняя миссис Арчер, бывшая жена одного из виднейших американских магнатов, в присутствии прота совсем перестала ворчать.
Известной во втором отделении под именем Герцогиня, миссис Арчер приносят еду в отдельную палату и подают ее на тончайшем фарфоре. С рождения приученная жить в роскоши, она без конца жалуется на плохое обслуживание и на дурные манеры всех и каждого. Просто поразительно, но Герцогиня, которая, узнав, что муж ее бросил из‑за молоденькой женщины, пробежала нагишом целую милю по Пятой авеню, в присутствии моего нового пациента была как шелковая.
Единственным, кто, казалось, недолюбливал прота, был Рассел, решивший, что прота заслал разведчиком на Землю сам дьявол.
– Изыди, сатана! – выкрикивал он то и дело, ни к кому лично не обращаясь. И хотя многие пациенты по‑прежнему стекались к Расселу за советом и сочувствием, «свита» его таяла с каждым днем, тогда как число поклонников прота ежедневно росло.
Короче говоря, суть в том, что присутствие прота оказывало благотворное влияние на многих наших давнишних пациентов, и это ставило нас перед занятной дилеммой: если нам удастся поставить проту правильный диагноз и вылечить его, не пойдет ли это во вред его товарищам по несчастью?

БЕСЕДА ПЯТАЯ

Перед моей следующей встречей с протом я попросил принести из кладовой два старых торшера и вставить в них пятнадцативаттные лампы ночного света в надежде на то, что более мягкий свет побудит прота снять темные очки и я тогда смогу увидеть его глаза. Так оно и случилось, и, хотя теперь в моем кабинете было недостаточно светло, чтобы ясно видеть его целиком, мне – пока он вытаскивал из корзинки плод папайи и предлагал мне от него откусить – наконец удалось разглядеть его, цвета обсидиана, сиявшие, как у ночных животных, глаза.
Пока прот жевал, я как бы невзначай сказал ему дату своего рождения и спросил, на какой день недели оно приходится. Прот пожал плечами и продолжал громко чавкать. Я попросил его извлечь квадратный корень из числа 98 596, на что прот ответил: «Математика не мой конек». Тогда я попросил его сделать то, что он уже однажды делал, а именно нарисовать картину звездного неба, видимую с КА‑ПЭКСа, только не со стороны Земли, а с противоположной. Когда он закончил свой рисунок, я сравнил его с тем, который Стив прислал мне по факсу неделю назад. В рисунке прота звезд было меньше, чем в компьютерном, но в общем и целом он с ним совпадал.
Я не стал терять время и спрашивать, откуда ему известно, как выглядит ночное небо с КА‑ПЭКСа. Наверняка он бы фыркнул и выдал что‑нибудь насчет того, что «я ведь там вырос». Вместо этого я включил магнитофон и дал ему возможность говорить о чем заблагорассудится. Я хотел поточнее выяснить, насколько ему удалось развить свою бредовую идею и что полезного из нее можно почерпнуть – если, конечно, есть что – о его прошлом и о Вселенной вообще.
– Расскажите мне о планете КА‑ПЭКС, – попросил я. При этих словах прот просиял. И, не переставая жевать карамболу, многозначительное присутствие которого в корзинке не прошло для него незамеченным, спросил:
– А что вы хотите о ней узнать?
– Все. Опишите, скажем, типичный день в типичном году.
– А, – кивнул прот, – типичный день.
Эта идея, судя по всему, не показалась ему отталкивающей. Он прожевал фрукт, и в тусклом свете я увидел, как он сложил вместе кончики пальцев и закатил глаза. Несколько секунд он собирался с мыслями, а может быть, проектировал их на свой внутренний экран или уж не знаю, что он там с ними делал.
– Итак, начнем с того, что у нас нет «дней» в вашем понимании этого слова. У нас большую часть времени сумеречный свет, вроде того, что сейчас в этой комнате. – Последнюю фразу он произнес с уже знакомой кривой усмешкой. – К тому же КА‑ПЭКСиане не спят так долго, как вы, и не спят в определенные часы, а лишь тогда, когда у них в этом возникает необходимость.
К тому времени я уже получил доклад персонала о том, как и сколько прот спит. Большую часть ночи он бодрствовал: читал, писал или совершенно явно размышлял, а днем, в неурочные часы, дремал.
– И наконец, КА‑ПЭКС не вращается вокруг оси все время в одну и ту же сторону, как ЗЕМЛЯ, а всякий раз, завершив свой цикл, равный вашему двадцати одному году, начинает вращаться в противоположную сторону. Таким образом, длина «дня» варьирует от примерно одной вашей недели до нескольких месяцев, в течение которых КА‑ПЭКС замедляет свой ход и начинает вращаться в противоположную сторону.
При этих словах я сделал себе пометку о том, что забыл упомянуть Стиву: траектория движения КА‑ПЭКСа вокруг или между их солнц, представленная протом, не совпадала с траекторией в форме восьмерки доктора Флинна.
– Между прочим, – продолжал прот, и глаза его на мгновение открылись, – у нас есть и календари, и часы, только мы очень редко ими пользуемся. С другой стороны, наши часы не надо ни заводить, ни чинить – они, по вашему определению, вечные. Но вернемся к вашему вопросу. Скажем, я только что пробудился после короткого сна. Что я стану делать? Если я голоден, я что‑нибудь поем. Вымоченное зерно, например, или фрукты.
Я спросил прота, что он подразумевает под «вымоченным» зерном, и попросил описать какие‑нибудь их фрукты.
Глаза его снова открылись, и он выпрямился, словно в радостном предвкушении возможности рассказать во всех подробностях о своем «мире».
– Вымоченное зерно – это вымоченное зерно, – сказал он. – Вымачиваешь зерно до тех пор, пока оно не размягчается, вроде как ваш рис или овсянка. На ЗЕМЛЕ вы предпочитаете их варить. А мы их просто вымачиваем, обычно в фруктовых соках. На нашей ПЛАНЕТЕ есть двадцать один вид употребляемого в пищу зерна, но, в отличие от вас, мы не едим ни одно из них само по себе. Мы их смешиваем, чтобы получить нужный аминокислотный баланс. Моя любимая комбинация – драк, тон и адро. У нее ореховый привкус, похожий на ваши орехи кешью.
– Gesundheit.
У прота было не то хорошо развитое чувство юмора, ни то чувства юмора не было вообще – я этого так и не смог понять.
– Спасибо, – сказал он не моргнув. – Фрукты же – совсем другое дело. У нас есть несколько совершенно замечательных, особенно я люблю те, что мы называем йортами, или сахарными сливами. Но нашим фруктам не сравниться с ЗЕМНЫМИ, разнообразие которых обусловлено необычайным разнообразием климата. Подводя итог, скажу: если проголодались, мы берем вымоченное – обычно во фруктовом соке – зерно, садимся, облокотившись на дерево балнок, и принимаемся за еду.
– А овощи?
– А что овощи?
– У вас есть овощи?
– О, конечно. Подремав еще немного, мы скорее всего примемся за пучок кри или лика.
– А мясо? Рыба? Продукты моря?
– Ни мяса, ни рыбы, ни продуктов моря, ни моря.
– И никаких животных?
Прот постучал очками по ручке кресла.
– Послушайте, джин, я ведь уже вам рассказал об апах и мотах, помните?
– А как насчет свиней, коров и овец?
Прот глубоко вздохнул.
– Как я уже указал в нашей второй беседе, у нас на КА‑ПЭКСе нет никаких «одомашненных» существ, но есть дикие свиньи, дикие коровы и дикие овцы…
– Дикие коровы?!
– Ну, мы их называем рулями, но они очень похожи на ваших коров, такие же большие, неуклюжие и безмятежные. Вы когда‑нибудь замечали, что крупные существа на ЗЕМЛЕ – ваши слоны, жирафы, киты – очень кроткие, даже когда с ними плохо обращаются?
– Так получается, что на вашей планете вы в основном едите и спите?
– Пожалуй, я должен кое‑что пояснить. Я сказал вам, что мы спим, когда испытываем в этом потребность, и вы, наверное, сразу представили кровать, стоящую в спальне в доме вроде вашего. Оши‑и‑ибка! На КА‑ПЭКСе это совсем не так. Видите ли, погода у нас очень надежная. Каждый день она одна и та же. У нас обычно тепло, и совершенно нет дождей. И повсюду находятся помещения, где хранится кухонная утварь и всякое такое, и каждый, кто проходит мимо, может этим всем пользоваться. Там же хранятся еда, коврики, музыкальные инструменты и многое другое, но кроватей там нет. Чаще всего…
– А кому принадлежат эти помещения?
– На КА‑ПЭКСе никому ничего не «принадлежит».
– Продолжайте.
– Чаще всего мы спим не в доме, а на улице – если не считать того, что у нас нет улиц, – каждый раз спим час‑другой, не более, и, конечно, в таком месте, где на нас не наступит ап. Между прочим, – перебил он сам себя и снова выпрямился, – так как на нашей ПЛАНЕТЕ, как и на большинстве других, никто не стремится к сексуальному контакту, мужчины и женщины свободно общаются друг с другом, не боясь обмана и вероломства. Случается, ляжешь поспать и окажешься рядом с существом противоположного пола, и совершенно не нужно волноваться, что об этом подумает ее муж, или его жена, или кто еще, узнавший про это, и не чувствуешь никакого смущения или неловкости, при том что мы обычно ходим полуодетыми или вообще голыми. Сексуальным «аппаратам» на КА‑ПЭКСе никто особого значения не придает, поскольку их всего‑то два типа; так что, как вы сами знаете, если ты уже видел оба, считай, ты видел их все.
Прот откинулся на спинку кресла и снова прикрыл глаза, явно получая удовольствие от своего описания.
– Итак, мы проснулись, что‑то поели, помочились, поковыряли в зубах, и что же мы делаем потом? Ну, то, что необходимо делать. Замачиваем зерно для следующей еды, моем свои миски, чиним то, что требует починки. Или делаем то, что захочется! Одни предпочитают изучать небеса, другие листву деревьев, или нелепые повадки апов, или поведение кормов и хомов, или играть на музыкальных инструментах, или писать картины, или ваять скульптуры. Я, когда не путешествую, обычно провожу много времени в библиотеках, где в любое время цикла полным‑полно наших существ.
– Расскажите мне побольше о ваших библиотеках.
– В них, разумеется, есть некоторые книги, правда, они очень старые, но в них есть кое‑что и получше. Попробую вам это описать. – Прот снова закатил глаза и принялся постукивать пальцами, на этот раз еще быстрее. – Представьте себе компьютер с монитором, на который проектируются трехмерные образы, способные чувствовать все. Теперь предположим, вас интересуют полеты на воздушных шарах. Скажем, вам хотелось бы знать, как управляли воздушным шаром сто миллионов циклов назад, еще до того, как мы научились летать со светом. Включаете компьютер, печатаете инструкции – и на тебе! Вы уже в старинной гондоле над выбранной вами местностью и на заданной вами высоте, летите в том самом направлении и с той самой скоростью ветра, которые были в выбранный вами день. Ваши руки сжимают канаты, ваше лицо освещено солнцами! Вдыхаете запах деревьев, что у вас под ногами! Внемлете пению древних кормов, усевшихся на верхушку шара или присоседившихся к вам в гондоле! Вкушаете орехи и фрукты, заготовленные для путешествия! Все, что вы видите под собой, в точности такое, как было в те времена. Вы словно полностью перенеслись в ту эпоху!
Прот весь дрожал от возбуждения.
– А что случится, если вы выпадете из гондолы?
Прот в который раз раскрыл свои сияющие глаза.
Пальцы его застыли.
– Подобный вопрос мог задать только человек! И ответ на него таков: ничего! Вы окажетесь снова в библиотеке, готовый к новым приключениям.
– А какие еще приключения возможны у вас?
– Напряги свое воображение, док. Можно испытать все, что случилось на КА‑ПЭКСе за последние несколько миллионов лет, в трех измерениях, используя все органы чувств. Если хочется, можно воспроизвести свое собственное рождение. Или заново пережить часть своей жизни. Или жизни кого‑то другого.
– Эти голограммы – они у вас есть и с других планет? Вы и с Земли что‑нибудь возьмете?
– Путешествия на другие ПЛАНЕТЫ пока для нас новшество. Мы этим занимались только несколько сотен тысяч ваших лет, в основном это были поисковые экспедиции, так что в этой области наши библиотеки еще не располагают достаточной информацией. Что же касается ЗЕМЛИ – по‑моему, это очень интересное место, и в своем докладе я так и укажу. Но захочет ли кто‑то ввести все параметры… – Прот пожал плечами и потянулся за манго. – И это только начало! – воскликнул он, шумно чавкая. – Предположим, вас интересует геология. Напечатайте инструкцию, и мгновенно перед вами образец любого минерала, любой руды, драгоценного камня, шлака или метеорита с приложенным к нему названием, химическим составом и плотностью, доставленный из любого указанного вами источника. Вы можете взять его в руки, потрогать, понюхать. То же самое относится к флоре и фауне, любому их семейству, любым их видам. Наука. Медицина. История. Искусство. Вы любите оперу, nicht wahr? За считанные секунды вы сможете выбрать любые оперы, которые вам хотелось бы услышать или увидеть, из списков всех когда‑либо написанных или поставленных на КА‑ПЭКСе или некоторых других ПЛАНЕТАХ опер. Списки эти составлены по названиям, темам, месту действия, виду голосов, – именам композиторов и исполнителей, и т. д. и т. д., и все это с перекрестными ссылками. Если бы у вас было такое на ЗЕМЛЕ, вы могли бы сами участвовать в представлении, подпевая Понсель или Карузо! Здорово?
Я не мог не согласиться.
– А можете поплыть вместе с Колумбом, или подписать Великую хартию вольностей, или участвовать в Инди‑500, или кинуть бейсбольный мяч Бейбу Руту – выбирай что хочешь. Проведя время в библиотеке, – продолжал прот, теперь уже более спокойным тоном, – я скорее всего пойду погулять в лес, а может, присяду или прилягу где‑нибудь. Это приятнее всего. – Прот смолк, глубоко задумавшись, а потом снова заговорил: – Несколько месяцев назад, в алабаме, я присел возле пруда. Было необыкновенно спокойно: тишина, ни дуновения ветерка, лишь изредка плеснет рыба, квакнет лягушка или какие‑нибудь водные жучки поднимут легкую рябь на воде. Вам когда‑либо довелось такое испытать? Это замечательно. На КА‑ПЭКСе нет прудов, но ощущения те же.
– Когда же это было?
– В прошлом году, в октябре. – Он откинулся назад. На лице его сияла извечная блаженная улыбка, точно он все еще сидел на берегу только что описанного им пруда. Потом он выпрямился и пропел довольно громко и фальшиво: – «Вот он, обычный де‑е‑ень…»
По словам моего сына Фрэда, это был отрывок из популярного в пятидесятые годы бродвейского мюзикла под названием «Лил Абнер».
И тут прот сказал нечто совершенно неожиданное, вызванное, вероятно, «воспоминаниями» о жизни в «его мире»:
– Надеюсь, вы не обидитесь, джин, но время мое на исходе и я жду не дождусь, когда смогу вернуться.
Такого я никак не ожидал.
– Вернуться? На КА‑ПЭКС? – изумился я.
– Куда же еще?
Теперь настала моя очередь выпрямиться.
– Когда же вы собираетесь возвращаться?
– Семнадцатого августа, – выпалил он не задумываясь.
– Семнадцатого августа. Почему семнадцатого августа?
– Мое «время излучаться, скотти».
– В этот день вы «излучаетесь» назад на КА‑ПЭКС?
– Да, – ответил он. – И я буду без вас скучать. И без других пациентов тоже. – Он кивнул в сторону почти пустой корзинки: – И без ваших чудесных фруктов.
– А почему именно семнадцатого августа?
– Из соображений безопасности.
– Соображений безопасности?
– На ЗЕМЛЕ я могу передвигаться в каком угодно направлении, не боясь столкнуться с кем‑то, кто движется со сверхсветовой скоростью. Но жители КА‑ПЭКСа без конца летают с ПЛАНЕТЫ и обратно, и их полеты надо координировать, как это делают у вас с диспетчерской башни аэродрома.
– Семнадцатого августа.
– В три часа тридцать одну минуту утра. По восточному времени.
Я вдруг с огорчением увидел, что время нашей сегодняшней беседы истекло.
– Мне бы хотелось в следующий раз продолжить этот наш разговор, если вы не возражаете. О, и еще вот что: не могли бы вы как‑нибудь начертить мне ка‑пэксианский календарь? Любого типичного цикла, мне все равно какого.
– Все, что пожелаете. До семнадцатого августа я весь в вашем распоряжении. Не считая, правда, одной короткой поездки на север. Помните, мне еще надо посетить пару мест? – Прот уже стоял в дверях. – Чао, – бросил он, исчезая в коридоре.
После его ухода я вернулся к себе в кабинет, чтобы начисто переписать свои заметки. Я пытался найти в них хоть какое‑то рациональное зерно и вдруг поймал себя на том, что разглядываю портрет своего младшего сына Фишки. «Чао» – одно из его любимых выражений, наряду с «точно» и «ну, знаешь, как его?». Сейчас, во время летних каникул, он получил работу спасателя на одном из общественных пляжей. Очень кстати, между прочим, так как он уже успел пустить на ветер выделенные ему нами на карманные расходы деньги – на два года вперед. Последний птенец, который вот‑вот покинет наше гнездо.
Я должен был бы настроиться на философский лад и признаться, что часто и подолгу думаю о последствиях этого неизбежного «оперения» как для Фишки, так и для меня. Но, честно говоря, мысль о сыне вернула меня ко дню отбытия прота. Семнадцатое августа наступало всего через два месяца. Что же эта дата значила? Звучала она так, как если бы Рассел заявил, что такого‑то числа он возвращается на небеса. Но за все годы пребывания с нами Рассела он ни разу не объявлял дату своего отбытия, так же как никто другой из наших маньяков. В анналах психиатрии это был беспрецедентный случай. И раз путешествие прота на КА‑ПЭКС явно исключается, что же с ним в этот день произойдет? Неужели он впадет в состояние амнезии целиком и полностью? Это можно предотвратить единственным способом, – пока не поздно, выяснить, кто он такой и откуда он родом.
И тут я вдруг вспомнил, что пятнадцатое августа, по словам прота, примерная дата его прибытия на Землю пять лет назад. Вдохновленный этой мыслью, я попросил миссис Трекслер позвонить в полицейский участок административного округа, куда – как указывалось в личном деле прота – он попал первоначально, и попросить их проверить, не исчез ли в один из дней, близких к пятнадцатому августа, кто‑нибудь, похожий по описанию на прота. И сообщить им о возможной поездке прота в Алабаму в октябре. Когда миссис Трекслер заглянула ко мне позже с пачкой писем на подпись, она упомянула, что люди из полиции обещали позвонить, как только что‑нибудь обнаружат.
– Но не очень‑то на это рассчитывайте, – хмыкнула она.

Мы немало узнаем о наших пациентах не только от медсестер и санитаров, но и от других пациентов, которые обожают говорить друг о друге. Так вот, Эрни был первым, от кого я узнал, что его сосед Хауи стал совершенно другим человеком – спокойным и даже веселым! Я решил в этом сам убедиться.
Эрни оказался прав. Хауи преспокойно сидел себе на подоконнике в комнате отдыха на втором этаже и сквозь оконное стекло взирал на звезды. Ни словарей, ни энциклопедий, ни подсчета нитей в большом зеленом ковре. И стекла его очков, вечно замутненные от въевшейся в них грязи, абсолютно чистые и прозрачные.
Я попросил у него разрешения присесть рядом и завел с ним незамысловатую беседу о цветах, росших вдоль высокой ограды на другой стороне лужайки. И Хауи, как не раз и прежде, с радостью перечислил просторечные и латинские названия каждого из цветков, историю их происхождения, ценные пищевые и лекарственные свойства, использование их в промышленности. Но при этом он ни на секунду не отвел взгляда от темного серого неба. Он словно что‑то в нем разыскивал, я бы даже сказал: он его сканировал. Я спросил Хауи, что он там ищет.
– Синюю птицу, – ответил он.
– Синюю птицу?
– Синюю птицу счастья.
Очень странное высказывание для Хауи. Он наверняка знал все о голубых сойках, в просторечии прозванных синими птицами: цвет их глаз, пути миграции, общее их количество во всем мире. Но – синие птицы счастья? И потом, откуда у него в глазах этот необычный блеск? Я проявил настойчивость и выяснил, что Хауи почерпнул эту идею у прота. Мой странный пациент дал ему такое «задание» – первое из трех. Тогда я еще не знал, какие были другие два, так же как не знал этого сам Хауи. Но первое задание уже было дано и принято – найти синюю птицу счастья.
Некоторые из временных пациентов первого отделения шутливо прозвали Хауи «синеумником страсти», а в четвертом отделении уже пошел слух о нашествии на больницу Синей Бороды, но Хауи не обращал на все эти толки никакого внимания. Его обычная целеустремленность теперь полностью обратилась на новую иллюзорную цель. И тем не менее я был поражен, с каким спокойствием он восседал на своем наблюдательном пункте. Куда девались его судорожные проверки и перепроверки, перебежки от книги к книге, лихорадочное чирканье по бумаге, которую он изводил стопку за стопкой? Его блокноты и «гроссбухи» по‑прежнему заполоняли не только его письменный стол, но и маленький столик, общий для него и Эрни; Хауи явно бросил все свои прежние занятия, и интерес его к ним настолько увял, что он даже не удосужился разложить все эти записи по порядку и куда‑то убрать. Видеть Хауи безмятежно сидящим у окна было просто бальзамом надушу, и у меня непроизвольно вырывался вздох облегчения, как будто все тяготы мира свалились не только с его плеч, но и с моих собственных.
Я уже собрался уходить, как вдруг солнце выскользнуло из‑за туч и, позолотив всю лужайку, озарило цветы. Хауи улыбнулся.
– Никогда не замечал, как это красиво, – сказал он.
Решив, что скорее пекло ада обратится в Северный полюс, чем Хауи найдет в Верхнем Манхэттене синюю птицу, я даже не стал переносить пораньше его обычное полугодовое, назначенное на сентябрь, интервью. Но не прошло и двух‑трех дней, как теплым, дождливым утром все отделения огласились редкостно счастливым криком: «Синяя птица! Синяя птица!»
Хауи пронесся по коридорам (я сам этого не видел, лишь потом узнал от Бетти), ввалился в физкультурную комнату, в «тихий уголок», прервав игру в карты и медитацию, схватил за руку улыбающегося прота и потащил его в комнату отдыха с криком: «Синяя птица! Синяя птица!» К тому времени уже все пациенты – и, конечно, персонал – неслись по коридорам взглянуть на синюю птицу. Они прижимались лицами к стеклу и, завидев голубую сойку, принимались кричать: «Синяя птица!» – пока наконец здание не огласилось всеобщим криком: «Синяя птица! Синяя птица! Синяя птица!» Возбуждение охватило всех, включая Эрни, Рассела и даже Герцогиню. Бетти рассказывала, что у нее в ушах чуть не зазвучала музыка из фильма. Не тронуло это событие одну только Бэсс; оно ей напомнило всех погибших и покалеченных птиц, которых ей довелось встретить в ее безрадостной жизни.
Вскоре голубая сойка улетела, и все стало на свои прежние места – почти что на свои места. А может быть, все‑таки что‑то переменилось? Птица улетела, оставив едва заметный след – может быть, проблеск надежды? – и кто‑то кинулся ей вслед, чтобы ее удержать. Правда, след этот был такой хрупкий, что, когда он высох, никто, кроме прота, его, пожалуй, уже и не мог разглядеть. Он и до сих пор хранится в палате № 2 и незаметно передается от пациента к пациенту, как некий талисман, способный ослабить депрессию и подменить ее надеждой и хорошим настроением. И как ни удивительно, талисман этот нередко помогает.

БЕСЕДА ШЕСТАЯ

Моя очередная беседа с протом состоялась на следующий день после полудня. С улыбкой до ушей вошел он в мою приемную и протянул мне то, что он назвал «календарем». Этот «календарь» по виду напоминал свиток и был настолько замысловат, что я совершенно не мог в нем разобраться. Тем не менее, я поблагодарил прота и жестом указал ему на корзинку с фруктами, приготовленную на столике возле его кресла.
Я ждал, что он заговорит о Хауи и синей птице, но он не упомянул о них ни словом. Когда же я сам, в конце концов, заговорил о них, прот вгрызся зубами в дыню и пожал плечами:
– Птица была там и прежде, только ее никто не искал.
Я не стал обсуждать с ним более серьезный вопрос: почему он дает «задания» другим пациентам? До тех пор пока результаты положительны, решил я, пусть себе дает.
Прот доел последнее киви вместе со шкуркой, и я включил магнитофон.
– Мне хотелось бы продолжить разговор о том, о чем вы упомянули в одной из прошлых бесед.
– Почему бы и нет?
– Мне кажется, вы говорили, будто на КА‑ПЭКСе нет правительства, и что там никто не работает. Это правда?
– Сушая прада, началык.
– Я, наверное, туповат, но мне до сих пор непонятно, как же все‑таки там у вас что‑то делается. Кто строит библиотеки, производит для них оборудование, устанавливает его и следит, чтобы оно работало? Кто разрабатывает голографические программы, или как вы их там называете? Кто изготовляет посуду и шьет одежду? Кто сеет зерно? И как насчет всего остального, в чем вы на КА‑ПЭКСе наверняка нуждаетесь и чем вы там пользуетесь?
Прот шлепнул себя ладонью по лбу и пробормотал:
– Mamma mia, – а потом добавил: – Хорошо. Дайте‑ка мне подумать, как это попроще объяснить, чтобы вы поняли.
Он подался вперед и уставился на меня своими черными пронзительными глазами, как делал всякий раз, когда хотел удостовериться, что я внимательно его слушаю.
– Во‑первых, мы на КА‑ПЭКСе не носим почти никакой одежды, за исключением того редкого периода нашего цикла, когда наступает холодная погода – такое случается раз в двадцать один год (по вашему календарю). И никто у нас не сеет зерно. Если его оставить в покое, оно само прорастает. Что же касается библиотек, то, если что‑то надо сделать, кто‑нибудь это сделает, capisci? И так обстоит дело со всем, что вы называете «товарами и службами». Что может быть проще?
– Но ведь наверняка есть работы, которые никому не хочется делать. Например, те, что связаны с тяжелым физическим трудом, или уборка общественных туалетов. Так уж устроена человеческая натура.
– На КА‑ПЭКСе нет людей.
– Ах да, совсем забыл, – ответил я, проницательно взглянув на прота.
– К тому же из того, что необходимо делать, нет ничего, что было бы так уж неприятно. Вот, послушайте. Вы ведь испражняетесь, верно?
– Не так часто, как хотелось бы.
– Вы находите это неприятным?
– В какой‑то мере.
– Вы кого‑то нанимаете делать это за вас?
– Я бы нанял, если б мог.
– Но вы же этого не делаете, вам такое и в голову не приходит. Вы испражняетесь, и все тут. И в некоторой степени даже вознаграждаетесь за труды, так ведь?
На магнитофонной пленке в этом месте слышно, как я хмыкаю.
– Хорошо. Неприятных работ нет. Но давайте рассмотрим противоположную сторону этого вопроса. Как насчет работ по специальностям, которые требуют долгих лет обучения? Вроде медицины. Или юриспруденции. Кто занимается этим?
– У нас нет законов, а потому нет и юристов. Что же касается медицины, так у нас ею занимаются все, так что, в общем‑то, нет никакой нужды во врачах. Разумеется, есть такие, кому эта область интереснее, чем остальным, но если в них возникает нужда, они всегда готовы помочь. Главным образом, когда нужна операция.
– Расскажите мне еще о медицине на вашей планете.
– Так и знал, что рано или поздно вы до нее доберетесь, – сказал прот, принимая свою привычную позу. – Как я уже только что заметил, у нас в медицине нет особой нужды. Так как мы едим только растения, у нас нет проблем с кровеносными сосудами. А так как у нас нет загрязнения воздуха и пищи и нет табака, у нас нет и рака. У нас фактически нет стресса, так что нет проблем с пищеварением. К тому же очень редки серьезные несчастные случаи, нет самоубийств и нет преступности – voila! Так что доктора не очень‑то и нужны! Конечно, случается порой, что кто‑то заболеет, но большинство этих болезней не оставляют никакого следа. Правда, иногда встречаются и серьезные заболевания. Но мы их лечим нашими растениями. На каждый недуг есть свой особый вид травы, а то и два. Их нужно просто поискать в библиотеке.
– У вас для всего есть травы?
– Так же как и у вас. Для СПИДа, для различных видов рака, для болезней Паркинсона и Альцгеймера, закупорки сосудов. Есть травы для избирательной анестезии.
– Избирательной анестезии?
– Если надо оперировать на брюшной полости, есть средства для анестезии этой части тела. Вы можете наблюдать, как вам удаляют аппендикс. А если хотите, можете сами его себе удалить. У ваших китайцев очень правильные идеи насчет иглоукалывания.
– А у вас есть больницы?
– Скорее нечто вроде маленьких поликлиник. Одна на каждую деревню.
– А как насчет психиатрии? Вы, наверное, скажете, что в ней на КА‑ПЭКСе нужды нет.
– А с чего ей быть? У нас нет раздирающих на части религиозных, сексуальных или финансовых проблем.
– Хорошо. Но разве у вас нет тех, у кого заболевание органического характера? Что вы с ними делаете?
– На нашей ПЛАНЕТЕ таких очень мало. Но и те, которые есть, не представляют никакой опасности, и их не запирают на замок для удобства окружающих. Наоборот, все остальные о них старательно заботятся.
– Вы хотите сказать, что ваших психических больных не лечат лекарствами – травами, – чтобы они поправились?
– Нередко эти существа психические больные только в глазах окружающих. На вашей ПЛАНЕТЕ психическими больными слишком часто называют тех, кто думает и ведет себя не так, как большинство.
– Но ведь наверняка есть и такие, которые совершенно не могут принять реальности…
– Реальность для каждого своя.
– Так что, КАПЭКСиан никогда не лечат от психических заболеваний?
– Только если они несчастны или сами просят о лечении.
– А как понять, счастливы они или нет?
– Тот, кто в этом не разбирается, не может быть психиатром.
– Хорошо. Вы сказали, что на КА‑ПЭКСе нет стран и нет правительств. Из этого я заключаю, что на всей вашей планете нет ни армии, ни оружия, верно?
– Боже упаси!
– Тогда скажите мне, что случится, если на КА‑ПЭКС нападут обитатели другой планеты?
– Это невозможно по определению. Существа, которые хотят разрушить другой МИР, сначала разрушают самих себя.
– А как насчет внутренних дел? Кто следит за порядком?
– На КА‑ПЭКСе уже полный порядок.
– Но вы также сказали, что на вашей планете нет законов, верно?
– Вэ‑эрно.
– Как же при отсутствии законов узнать, что правильно, а что нет?
– Так же, как это происходит у людей. Ваши дети ведь не изучают закон? Когда они совершают ошибки, им на это указывают.
– Кто же решает, что ошибка, а что нет?
– Каждый это знает.
– Как это? Кто первым создал правила поведения?
– Никто. С годами они стали очевидны сами собой.
– Вы считаете, эти правила опираются на какие‑то нравственные основы?
– Зависит оттого, что вы подразумеваете под словом «нравственные». Полагаю, вы имеете в виду религию.
– Да.
– Как я уже сказал, у нас на КА‑ПЭКСе, слава Богу, религии нет.
– Слава Богу?
– Это была шутка. – Прот записал что‑то в своем блокноте. – У вас что, на ПЛАНЕТЕ нет чувства юмора?
– То есть вы не верите в Бога?
– Мы эту идею рассматривали в течение нескольких сотен циклов, но вскоре отвергли.
– Почему?
– Зачем же себя обманывать?
– Но если она приносит утешение…
– Ложные надежды не приносят ничего, кроме ложного утешения.
– Все капэксиане разделяют этот взгляд?
– Я думаю. Это не та тема, которую мы часто обсуждаем.
– Почему же?
– Как часто вы обсуждаете драконов и единорогов?
– А что же вы обсуждаете на вашей планете?
– Информацию. Идеи.
– Какого рода идеи?
– Можно ли путешествовать в будущее? Существует ли четвертое пространственное измерение? Существуют ли другие ВСЕЛЕННЫЕ? Такого рода вещи.
– Еще один вопрос, прежде чем мы перейдем к другой теме. Что произойдет – и я знаю, что это большая редкость, – но что все‑таки произойдет, если кто‑то нарушит одно из ваших правил поведения? Откажется его выполнять?
– Ничего не произойдет.
– Ничего?
– Мы просто постараемся убедить его или ее.
– И все?
– Да, все.
– А если он убьет кого‑нибудь?
На лице прота отразилось волнение.
– С какой стати, кто бы то ни был, такое совершит?
– Но, а если это все‑таки произойдет?
– Мы начнем его или ее сторониться.
– Но неужели у вас нет сострадания к убитому? Или к его следующей жертве?
Прот уставился на меня не то с отвращением, не то с изумлением.
– Вы делаете из мухи слона. На КА‑ПЭКСе существа не убивают других существ. Преступность у нас еще менее популярна, чем секс. В ней просто нет никакой необходимости.
У меня появилось ощущение, что я напал на след.
– Но если кто‑то совершил преступление, следует ли этого человека… это существо посадить за решетку для блага всех остальных?
Теперь прот казался просто взбешенным.
– Позвольте мне кое‑что вам объяснить, док. – Прот едва ли не зарычал. – Большинство людей руководствуются правилом: око за око, жизнь за жизнь. Многие ваши религии знамениты этой формулировкой, которая во всей ВСЕЛЕННОЙ прославилась своей нелепостью. Ваш Христос и ваш Будда думали иначе, но никто к ним не прислушивался, включая христиан и буддистов. У нас на КА‑ПЭКСе нет преступности, понятно? А если б и была, то все равно не было бы наказания. Вам, жителям ЗЕМЛИ, этого явно не понять, но в этом тайна жизни, поверьте мне!
Глаза прота чуть не вылезли из орбит, он тяжело дышал. Я почувствовал, что пора заканчивать беседу, хотя время наше еще и не истекло.
– Должен признаться, что ваши доводы вполне разумны. Да, между прочим, боюсь, что нам придется сегодня закончить нашу беседу несколько раньше. Надеюсь, вы не против. У меня назначена важная встреча, которую никак нельзя отложить. Вы не возражаете, если мы продолжим наш разговор на следующей неделе?
– Прекрасно, – ответил прот чуть спокойнее, чем прежде, но все еще раздраженно. А потом, ни слова не говоря, поднялся и гордой походкой вышел из комнаты.
Он ушел, а я остался сидеть в приемной, предавшись размышлениям. До сегодня я не видел в проте никаких признаков гнева, он даже почти никогда и не хмурился. И вдруг оказалось, что под безмятежной гладью все бурлит и кипит – вулкан, готовый в любую минуту извергнуться. А может, он уже извергался в прошлом? Истерическая амнезия порой начинается в результате необратимого акта жестокости. А что, если прот кого‑то убил, скажем, 17 августа 1985 года? Может, мне надо, в виде меры предосторожности, перевести его в четвертое отделение?
От последнего я решил отказаться: это могло загнать его еще глубже под непроницаемый панцирь. К тому же все это были пока лишь мои домыслы. И даже если я прав, навряд ли прот станет проявлять жестокость, разве что мы добьемся существенных успехов в раскрытии его прошлых поступков, приведших к потере памяти, а это будет большой удачей. Тем не менее, надо предупредить персонал и охрану о возможных проблемах и попросить их следить за ним внимательнее, а также самому проводить последующие беседы с большей осторожностью. И еще я решил сообщить в полицию о возможном жестоком избиении, случившемся около пяти лет назад, в надежде, что это поможет им выяснить, кто такой прот, чего с помощью известных нам ранее «улик» сделать не удалось.
Семнадцатое августа неумолимо приближалось. Я был изнурен и в полном отчаянии. «Наверное, я слишком стар, – думал я, – для работы в клинике. Возможно, я для нее уже не гожусь. А может, вообще никогда не годился».
Я никогда не хотел быть психиатром. Я хотел стать певцом.
Когда я учился в колледже и готовился к медицинской карьере, моим единственным истинным интересом было ежегодное «Follies Brassiere», эстрадное представление талантов, где выступали студенты и преподаватели и в котором я нахально горланил оперные арии и мелодии из бродвейских мюзиклов под оглушительные, пьянящие аплодисменты. Однако к окончанию колледжа я уже был женат, и столь легкомысленная мечта мне была не по карману. Я не был Дон‑Кихотом.
И лишь начав учиться в Высшей медицинской школе, я стал всерьез сомневаться в моем выборе профессии. Но только я собрался признаться в этом своей молодой жене, как у моей матери обнаружили рак печени. Врачи решили ее оперировать, но, как оказалось, было уже слишком поздно.
Моя мать была мужественной женщиной и до конца держалась молодцом. Ее везли на операцию, а она говорила обо всех тех местах, в которых ей хотелось бы побывать, и обо всем, чем она еще собирается заняться: о живописи акварелью, о французском языке, игре на фортепьяно. Хотя наверняка она знала правду. Ее последними словами, обращенными ко мне, были: «Будь хорошим доктором, сынок». Она умерла на операционном столе, так и не увидев своего первого внука, который родился три месяца спустя.
А потом всего лишь раз была минута, когда я почти решился бросить медицину – день, когда мне поручили в первый раз препарировать труп.
Это был сорокашестилетний белый мужчина, лысоватый, грузный и небритый. Не успели мы начать вскрытие, как глаза его будто открылись. Взгляд их, казалось, молил меня о помощи. Меня не тошнило, и я не потерял сознание – мальчишкой я чего только не навидался во время обходов, – просто дело было в том, что тело его выглядело точь‑в‑точь как тело моего отца в ночь, когда он умер. И я, не выдержав, ушел из анатомички.
Когда я рассказал Карен о том, что случилось: как я не мог вскрывать труп человека, походившего на моего отца, – она сказала: «Не дури». И я вернулся в больницу и препарировал ему руки и ноги, грудь и брюшную полость, при этом слыша, как мой отец, считавший себя в некотором роде комиком, шепчет мне на ухо: «Ой, больно!» В тот день я убедился еще сильнее, чем прежде, что не хочу быть ни терапевтом, ни хирургом. И, следуя примеру моего друга Билла Сигела, пошел в психиатрию. И не только потому, что эта область была менее «кровавой», но и потому, что она казалась необычайно сложной – так мало было в ней изученного. К сожалению, и по сей день, почти тридцать лет спустя, положение в ней ничуть не менее печальное.

В тот же день, когда прот гордо покинул мою приемную, мне позвонила журналистка, решившая написать статью о психических расстройствах и опубликовать ее в крупном национальном журнале. Она спрашивала, можно ли ей «обосноваться» у нас в МПИ на неделю‑другую, чтобы собрать нужную информацию и, как она выразилась, «пошарить у вас в мозгах». Не нравится мне это выражение, как, впрочем, и другие, вроде «оторвать кому‑то голову» или «загрызть кого‑то» – они всегда напоминают мне о грифах. Правда, нелепо было отказать ей из‑за этого в просьбе, так что я дал согласие на написание статьи в надежде, что наша «дурная слава» может обернуться для нас некоторым финансовым успехом. Я соединил журналистку с миссис Трекслер, чтобы та назначила ей встречу со мной в удобное для нас обоих время. И рассмеялся прямо в трубку, когда журналистка сказала, что ей удобно «прямо сейчас».

За время выходных у доктора Гольфарба появился новый пациент. Назову его «Чак», и, хотя на самом деле его звали по‑другому, он хотел, чтобы именно так его называли. Чак был шестидесятитрехлетним нью‑йоркским портье – хроническим циником, безнадежным пессимистом и классическим скрягой. Его привезли к нам потому, что последнее время он начал извещать всех входящих в его здание, что они «смердят». Каждый, кто находился в пятидесяти милях от него, «смердел». Когда он вошел в здание больницы, его первые слова были: «Мерзкое место – смердит». Лысый, как бильярдный шар, и немного косой, он мог бы казаться комической фигурой, если бы не тот факт, что его появление во втором отделении привело в ужас Марию, которой он напомнил ее отца.
Мария была у нас в больнице уже три года, и за это время единственным из мужчин, кого она подпускала к себе близко, был Рассел. Поначалу, по воскресеньям, у нее от посетителей не было отбоя, что неудивительно при такой большой семье, включая двоюродных братьев и сестер от мала до велика. Но скоро число визитеров резко уменьшилось. Лишь раз в месяц, а то и реже приходили теперь мать да еще кто‑нибудь из ее дядей или тетей, по той простой причине, что когда они приходили навестить Марию, часто их встречала совсем не та Мария, которую они ждали, – оказалось, что Мария страдала раздвоением личности.
Раздвоение личности обычно проявляется в раннем детстве, как попытка справиться с тяжелой физической или психической травмой, от которой, кажется, нет спасения. Били не Марию, а Натали, обижали не Марию, а Джулию, Мария не в силах вынести мучений, а Дебра может – она сильная. Многие жертвы соединяют в себе десятки разных личностей, число которых зависит от частоты и тяжести испытанных ими мучений, но в среднем их примерно с дюжину, и каждая из этих личностей, при определенных обстоятельствах, может «взять верх». По причинам пока не ясным возвращение в собственное «я» случается у таких больных сравнительно редко.
Несходство характеров у этих различных «я» часто поразительное. Одни из них намного толковее других, у каждого из них могут быть свои собственные таланты, результаты их психологических тестов порой сильно разнятся, а иногда даже отличаются показатели электроэнцефалограмм! Больным может казаться, что их «я» не только выглядят по‑разному и разного пола. Неясно, можно ли считать каждое из этих «я» реальной личностью, но до тех пор, пока не произойдет их слияние, многие из этих «я», включая и самое первичное, понятия не имеют, что творят те другие «я», когда они «властвуют» над телом.
У Марии наблюдалось более ста различных независимых личностей, большинство из которых проявлялось очень редко. В остальном же ее случай был вполне типичен. В детстве – впервые, когда ей не было и трех лет, – она была многократно изнасилована своим отцом. Ее набожная мать, по ночам убиравшая с дюжину офисов, ничего об этом не знала, а ее старшие братья были запуганы отцом и молчали, пока не подросли и не стали требовать, чтобы и их «взяли в долю». При таких обстоятельствах жизнь становится совершенно невыносимой, а желание уйти от реальности всепоглощающим.
Красавица, с длинными блестящими, черными как смоль волосами, Мария попала к нам после того, как она – на этот раз Кармен – чуть не выцарапала глаза одному парню, который пытался к ней приставать. До этого случая ее считали тихой и отстраненной. С тех пор никто никогда до нее не дотрагивался, кроме Рассела, который, конечно же, называл ее «матерью».
Сама Мария объявляется редко. Обычно ее подменяет кто‑то из ее «охранников» или «защитников». Но изредка, когда на ее место заступает «прокурор», пред нами предстает совсем другая Мария – более темная сторона ее личности. Одна из этих «прокуроров», называющая себя Карлоттой, уже дважды пыталась убить Марию, то есть самое себя и «всех остальных». И эта беспрестанная борьба за «власть» между разными «личностями», сопровождаемая повышенным возбуждением, бессонницей и бесконечными головными болями, превращает жизнь страдающего раздвоением личности в сплошной кошмар.
Чак считал, что все «личности» Марии смердят. Впрочем, по его понятию, смердели и Рассел, и миссис Арчер, и Эрни, и Хауи, и даже маленькая, кроткая Бэсс. А уж весь персонал, включая меня, смердел «просто до небес». К его чести, следует заметить, что, говоря о себе, Чак признавал, что сам он воняет почище, чем все мы, вместе взятые, – как он выразился, «прямо как бочка с потрохами». Единственный, кто, по его мнению, не смердел, был прот.

БЕСЕДА СЕДЬМАЯ

Из‑за происшествия, случившегося в конце нашей прошлой встречи, я попросил мистера Дженсена и мистера Ковальского во время нашей седьмой беседы побыть поблизости. Однако прот оказался в необыкновенно хорошем настроении и тут же принялся уминать ананас.
– Как прошла ваша важная встреча? – спросил он с привычной улыбкой.
Я на минуту растерялся, не понимая, о чем он говорит, но тут же вспомнил, как в конце нашей шестой беседы отпустил его пораньше, сославшись на «важную встречу». Я сказал, что встреча прошла хорошо, и по его улыбке понял, что ему приятно было это слышать. А может быть, он не улыбнулся, а ехидно усмехнулся? Так или иначе, часы тикали, и я включил магнитофон. А потом и запасной магнитофон, на котором заиграла заранее мной записанная песня Шуберта. Когда мелодия закончилась, я попросил прота пропеть ее. Он не осилил и первой фразы. Музыкальное дарование среди его талантов явно не числилось. Так же как и дар скульптора. Я попросил его вылепить из пластилина голову человека, а получился какой‑то мистер Сморчок. Он не смог как следует нарисовать ни дом, ни дерево. Все его рисунки походили на работы маленького ребенка.
И тем не менее на все это пришлось потратить половину нашего времени.
– Ну что ж, – сказал я слегка разочарованно, – в прошлый раз вы рассказали мне о медицине на КА‑ПЭКСе, или, вернее, об ее отсутствии. Расскажите мне о вашей науке – в общих чертах.
– О чем вам хотелось бы знать?
– Кто ею занимается и как? И есть ли у вас ученые?
– На КА‑ПЭКСе мы все ученые.
– Так и знал, что вы это скажете.
– У большинства людей, которых я встречал, о науке мнение довольно негативное. Они считают, что она скучна, трудна для понимания и, возможно, даже опасна. Но и на ЗЕМЛЕ каждый человек – ученый, сознает он это или нет. Всякий, кто хоть раз следил за раскрывающимся листком или полетом птицы, и размышлял о том, как она летает, или приходил хоть к каким‑то умозаключениям на основе своих собственных наблюдений, ученый. Наука – это часть жизни.
– Скажите, а есть на КА‑ПЭКСе какие‑нибудь научные лаборатории?
– Они являются частью библиотек. Разумеется, вся ВСЕЛЕННАЯ – лаборатория. И каждый может ее изучать.
– Какого сорта научными наблюдениями обычно занимаются капэксиане?
– Каждое существо, живущее или когда‑либо жившее на нашей ПЛАНЕТЕ или на некоторых других ПЛАНЕТАХ, систематизировано и подробно описано. То же самое касается горных пород. То же самое касается ЗВЕЗД и других АСТРОНОМИЧЕСКИХ ТЕЛ. Зарегистрированы все лекарственные травы и их свойства. И все это сделано в течение миллионов и миллионов лет наблюдений и их регистрации.
– А что происходит в лабораториях?
– Ну, там, например, определяют новые вещества, которые могут обнаружиться в какой‑нибудь вновь появившейся разновидности растений.
– Вы имеете в виду их химический состав?
– Да.
– Я полагаю, ваши химики могут создать все эти натуральные продукты синтетическим путем. Почему же вы их до сих пор получаете из растений?
– На КА‑ПЭКСе никто никогда ничего не синтезирует.
– Почему же это?
– А для чего?
– Ну, например, можно найти какое‑нибудь новое полезное лекарство. Или лучшего качества воск для натирки полов.
– У нас для всех известных болезней есть лечебные травы. И у нас нет никаких полов. Зачем создавать красную траву и синие деревья?
– Вы хотите сказать, что вам уже все известно?
– Не все. Поэтому‑то я сюда и прилетел.
– Если не считать редких межпланетных путешествий, похоже, жизнь на вашей планете довольно тоскливая.
– Неужели еще тоскливей, чем на ЗЕМЛЕ, – огрызнулся прот, – жители которой большую часть своей жизни проводят в поисках секса, или вперившись в телевизор, или в погоне за деньгами?
Я сделал заметку в своих записях о его неожиданной вспышке гнева, а потом невзначай добавил:
– Я просто хотел сказать, что, наверное, довольно скучно жить, когда уже нечего больше открывать.
– Джин, джин, джин. – Это прозвучало, как звон колокольчика. – Никто из отдельных индивидуумов особо много не знает. Сколько бы мы всего ни изучили, всегда найдется, что еще познать.
– Но кто‑то уже это знает.
– Вы когда‑нибудь слушали симфонии моцарта?
– Слушал, пару раз.
– Как вы думаете, если их слушать в третий или в двадцатый раз, они покажутся вам скучными?
– Нет, только не…
– Точно.
– А как насчет физики?
– А что насчет физики?
– Все законы физики известны?
– Вы когда‑нибудь слышали о хайзенберге?
– Да, слышал.
– Он был не прав.
– Имея это в виду, что вы можете сказать о фундаментальных законах Вселенной? О распространении света, например?
Его привычная улыбка стала еще шире.
– Ничего.
– Ничего?
– Ничего.
– Почему?
– Если я расскажу вам, вы взорветесь. Или еще хуже, взорвете кого‑нибудь другого.
– Но может быть, вы мне можете ответить хотя бы на такой вопрос: что вы на КА‑ПЭКСе используете для получения энергии?
– Об этом я могу вам рассказать, потому что у вас это уже есть или скоро будет. Мы используем солнечные энергии типа один и типа два, кроме тех случаев, когда мы путешествуем, и в некоторых других процессах – в них мы используем солнечный свет. Вы и представить не можете, сколько энергии содержится в солнечном луче.
– Что такое солнечные энергии типа один и типа два?
– Тип один – энергия звезд: слияние атомных ядер. А второй – тип радиации, которая согревает вашу планету.
– А разве недостаточно энергии слияния ядер? Для чего вам нужна еще и другая?
– Такое мог сказать только homo sapiens.
– То есть?
– Вы, люди, ну никак не можете научиться не повторять своих ошибок. Наконец‑то вы обнаружили, что сжигание дерева, угля и нефти разрушает вашу атмосферу и климат. И что же вы решаете делать дальше? Вы как одержимые набрасываетесь на солнечную и геотермальную энергии, на энергию ветра и приливов и ни на минуту не задумываетесь о последствиях. Ох эти люди! – Прот вздохнул и покачал головой.
– Вы не ответили на мой вопрос.
– Ну разве это не очевидно? Использование одного типа энергии производит тепло, другого вида – его поглощает. А в результате мы не нагреваем нашу ПЛАНЕТУ и не охлаждаем ее. Мы не загрязняем и не разоряем ее.
– И вы всегда могли использовать эти источники энергии?
– Конечно же, нет. Только несколько последних миллиардов лет.
– А что вы использовали до этого?
– Да так, какое‑то время забавлялись магнитными полями, разложением бактерий и всякими прочими вещами. Но вскоре мы поняли: все, что мы ни пробуем, оказывает то или иное влияние на наш воздух, температуру, климат. Энергия гравитации оказалась и того хуже. Но мы поднатужились, и один наш сообразил, как можно безопасно использовать слияние атомных ядер.
– Кто же до этого додумался?
– Вы имеете в виду, как его зовут?
– Да, именно это.
– Понятия не имею. Мы на КА‑ПЭКСе не боготворим наших героев.
– А как насчет расщепления атомного ядра?
– Невозможно. Наши существа немедленно отвергли eгo.
– Почему? Из‑за боязни несчастного случая?
– Это мелочь в сравнении с сопровождающими его отходами.
– Вы не смогли придумать хранилища для этих отходов?
– Где же взять хранилище, способное существовать вечно?
– Давайте вернемся к астрономии, а еще лучше к космологии.
– Одна из моих любимейших тем.
– Скажите, какая судьба ожидает Вселенную?
– Судьба?
– Вселенная разрушится или будет расширяться до бесконечности?
– О, вы будете в восторге: и то и другое.
– И то и другое?
– Она разрушится, потом расширится, и это будет повторяться, и повторяться, и повторяться.
– Не знаю даже, утешительно это или нет.
– Пока вы решаете, вот вам кое‑что еще.
– Еще?
Прот загоготал, и я впервые услышал, как он смеется.
– Когда ВСЕЛЕННАЯ расширится, все в ней встанет на свои прежние места!
– Вы хотите сказать…
– Именно так. Все совершенные сейчас ошибки повторятся и на следующем этапе, а потом снова, и снова, и снова, и так будет во веки веков. Аминь!
Поведение прота вдруг резко переменилось. На мгновение мне показалось, что он вот‑вот заплачет. Но он быстро взял себя в руки, и к нему вновь вернулась его уверенность, а на лице опять засияла улыбка.
– Откуда вам это известно? Ведь это невозможно знать, правда же?
– Эту гипотезу невозможно проверить, это так.
– Тогда почему же вы так уверены, что ваша гипотеза правильна? Или ваши другие теории?
– Я нахожусь здесь, так ведь?
Меня вдруг осенило.
– Я рад, что вы об этом заговорили. Если вы сможете кое‑что для меня сделать, это полностью развеет любые мои сомнения относительно вашего рассказа. Вы знаете, что я хочу вам предложить?
– Я все ждал, когда же это придет вам в голову. – Прот записал что‑то в своем блокноте.
– Когда же вы можете устроить для меня небольшую демонстрацию?
– А что, если прямо сейчас?
– Это будет вполне приемлемо.
– Шолом, – сказал он. – Алоха.
Но он, разумеется, продолжал сидеть передо мной со своей неизменной улыбкой Чеширского кота.
– Ну?
– Что – ну?
– Когда же вы отправляетесь?
– А я уже вернулся.
Меня поразила его нахальная сметливость.
– Я надеялся, что вы исчезнете на достаточно долгое время, и я замечу ваше отсутствие.
– Вы его заметите на следующей неделе, когда я отправлюсь в Канаду, Исландию и Гренландию.
– На следующей неделе? Понятно. И сколько же времени вас не будет?
– Несколько дней. – Пока я записывал у себя в блокноте о том, что необходимо усилить за ним наблюдение, прот воскликнул: – Итак, похоже, наше время истекло и стражники уже ждут!
Я все еще продолжал писать, но в мозгу моем вдруг мелькнула смутная мысль о том, что проту с его места часов видно не было. Откуда же он тогда знал, что Дженсен и Ковальский уже ждали поблизости? Я пробормотал что‑то вроде: «Разве не мне это решать?» Но когда я поднял глаза, прота уже и след простыл.
Я перемотал назад последнюю часть пленки и включил магнитофон. Его густой, сдавленный голос, с уверенностью утверждавший, что он снова и снова будет повторять свои ошибки, вдруг необычайно тронул меня. И я в который раз подумал: «Господи, что же он такое натворил?» Если только мне не удастся пробиться сквозь броню его амнезии, узнать это будет почти невозможно. Не зная ничего о его прошлом, я практически работал в полных потемках. Если бы у меня было достаточно времени, я, возможно, и нащупал бы нужную нить. Как бы мне хотелось увеличить число наших встреч в неделю хотя бы до двух, а то и больше, но у меня не было этого дополнительного времени. Времени было просто в обрез.

Два дня спустя, в пятницу, когда я пришел в больницу после своего выступления на радио, где я отвечал на общие вопросы, связанные с психическим здоровьем, звонившим на студию радиослушателям, я узнал о том, что прот уже дал Хауи свое второе задание. Хауи должен был вылечить Эрни от страха смерти.
Я понимал, на что нацелена «программа» прота, придуманная им для Хауи, и, очевидно, я, как его лечащий врач, сам должен был до этого додуматься. Поощряя Хауи сосредоточиться на одном‑единственном проекте, прот отвлекал его внимание от поразительного многообразия жизненных возможностей. Мое отношение к тому, что прот дает «задания» своему товарищу по несчастью, было не совсем однозначным, но пока эти попытки не приносили никакого вреда, я не считал нужным налагать на них запрет.
Хауи отнесся к заданию со свойственной ему методичностью. Он потратил часы на тщательное изучение своего соседа по палате, доведя Эрни до того, что он с криком сбежал из комнаты, после чего Хауи пришел ко мне и попросил дать ему учебники по анатомии и физиологии человека и специальную литературу о дыхательной системе. Я полагаю, что Хауи решил доказать Эрни, насколько редко люди умирают, чем‑то подавившись, а может быть, он собирался сконструировать дыхательный аппарат для Эрни на случай, если такое все‑таки произойдет. У меня не было причин отказать Хауи в его просьбе, и я позволил ему пользоваться библиотекой на четвертом этаже. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что подобные решения проблемы были слишком упрощенными для такого блестящего ума, как у Хауи. Наверное, мое суждение было затуманено подсознательной надеждой на то, что Хауи удастся добиться успеха в том, в чем не удалось его добиться мне, и что оба они, и Эрни, и Хауи, наконец‑то обретут некий душевный покой.
А тем временем Эрни делал для других пациентов то, что Хауи делал для него: он стал проявлять интерес к их проблемам, а не только к своей собственной. Например, он теперь читал поэзию старой, слепой миссис Уэзерс, которая при каждом прочитанном слове, как восторженная курочка, вскидывала свою белесую головку. Эрни и прежде проводил немало времени с Расселом, в основном в поисках утешения, но теперь он говорил с ним и о всевозможных светских делах, предлагая ему, например, заняться физкультурой.
Эрни проводил сейчас много времени с протом – как, впрочем, и большинство его сотоварищей, – расспрашивая его о планете КА‑ПЭКС и других якобы обитаемых областях Вселенной. Похоже, эти беседы необыкновенно повышали настроение больных, или, по крайней мере, так мне об этом докладывали медсестры. Наконец я не выдержал и спросил Эрни прямо в лоб: почему его разговоры с протом так сильно улучшают его настроение? Брови Эрни мгновенно взметнулись вверх, и он, не задумываясь, ответил точь‑в‑точь то же самое, что ранее заявил мне Чокнутый: «Я надеюсь, что прот, когда будет возвращаться на КА‑ПЭКС, возьмет меня с собой!» И тогда я понял, что притягивало его и других пациентов к нашему «пришельцу» – надежда на спасение. И не только спасение в мире ином, но спасение в этой жизни и в сравнительно близком будущем. Я сделал пометку у себя в блокноте поговорить об этом с протом как можно скорее. Одно дело – улучшать настроение больному человеку, и совсем другое – как он, кстати, и сам утверждал, – увлекать его беспочвенными надеждами. Но в последующие несколько дней я не мог ни о чем с ним поговорить. Он исчез!

Как только выяснилось, что прот не явился в воскресенье на обед, его немедленно принялись разыскивать по всему зданию и всей территории, но его и след простыл. Никто не видел, как он уходил из больницы, и ни одна видеокамера не зафиксировала его проход через запертые двери или ворота.
В его комнате не было ничего, что давало бы ключ к разгадке его исчезновения. Как обычно, кровать его была застелена, а письменный стол и комод в полном порядке. И ни клочка бумаги в мусорной корзине.
Никто из пациентов не признавался, что знает, куда он пропал, но никто не казался особенно удивленным его исчезновением. Когда я спросил Чака о проте, он ответил:
– Не волнуйтесь – он вернется.
– Откуда вы это знаете?
– Он взял с собой свои темные очки.
– Какое это имеет отношение к его возвращению?
– Когда он вернется на КА‑ПЭКС, они ему не понадобятся.
Несколько дней спустя работник из обслуживающего персонала обнаружил, что некоторые предметы в кладовой были передвинуты. Но прятался там прот или нет, так никто никогда и не узнал.

За первые двадцать семь лет своей жизни Рассел не видел ни одного человека, кроме своих отца и матери. Все его обучение состояло исключительно из чтения Библии – по четыре часа утром и вечером. В доме не было даже радио, и никто никогда не приходил в дом, к которому из‑за непролазной грязи нелегко было подъехать и который, к тому же, охранялся доберман‑пинчерами. Днем Рассел должен был работать в саду или помогать по дому. И это его уединенное существование продолжалось до тех пор, пока некая решительная сотрудница бюро переписи населения, сама разводившая доберманов, случайно не наткнулась на Рассела – отец его в ту минуту был в хозяйственном магазине, а мать на заднем дворе развешивала мокрое белье. После того как Рассел погнался за изумленной женщиной с криком: «Мария Магдалина, я тебя прощаю!» – работница заявила о нем властям.
Для Рассела психотерапия оказалась совершенно бесполезной, как и метразоловая шоковая терапия. Тем не менее, его вернули родителям. Однако молодой маньяк вскоре сбежал с фермы, и тут же его арестовали как «нарушителя общественного порядка». Его сажали и выпускали из тюрем и больниц до тех пор, пока он не попал в наш институт, где он по сей день и находился.
Ни у Хауи, который был евреем, ни у миссис Арчер («Я епископалианка», – обычно хмыкала она) в Расселе не было никакой нужды. Но так как свита Рассела теперь быстро таяла – лишь Мария да некоторые из ее «вторых я» все еще уделяли ему внимание, – он решил проповедовать Евангелие Хауи и Герцогине, которая теперь время от времени выходила из своей палаты поговорить с протом.
Хауи его просто не замечал, но миссис Арчер… тут была совсем другая история. Будет неуместной шуткой заявить, что он доводил ее до сумасшествия, но именно так оно и было. Чтобы выдержать общение с Расселом, при самых благоприятных обстоятельствах нужно было терпение и еще раз терпение. У Рассела была привычка, проповедуя, лезть вам прямо в лицо и с каждым словом оплевывать вас всего с головы до ног. А когда миссис Арчер удавалось избегнуть его пылких наскоков, она незамедлительно подвергалась оскорблениям Чака, без обиняков заявлявшего ей, что она смердит.
Миссис Арчер, выливавшая на себя в неделю пинту дорогих духов, не только обижалась, но и страшно на него злилась.
– Уж я‑то не смердю! – пронзительно выкрикивала она и тут же нервно зажигала сигарету.
– Эта мерзость воняет, – начинал дразнить ее Чак. И миссис Арчер, больше не выдерживая, разражалась слезами. Если я оказывался поблизости, обычно умоляла меня:
– Пожалуйста, разрешите ему вернуться.
– Он не станет брать с собой такую вонючку, как ты. Он возьмет меня! – заявлял Чак.
Но Рассел предостерегал их:
– И тогда явятся лже‑Христос и ложные пророки, и покажут они великие чудеса и знамения, и если дать им волю, введут они в заблуждение самого Спасителя!
– Ты тоже смердишь! – напоминал ему Чак.

Во время краткого обеда в столовой для персонала доктор Гольдфарб рассказал мне подробнее о Чаке. Когда‑то он был государственным служащим среднего звена в Пентагоне и, обнаружив в своем отделе растраты и коррупцию, доложил об этом. За свои старания он был уволен, и, из практических соображений, ему навсегда был заказан путь в любые корпорации и государственные организации. Одно это могло привести человека к бредовому состоянию, но доконало его другое: после тридцати пяти лет супружества от него ушла жена. «Я был самым счастливым человеком на свете, – бормотал он доктору Гольдфарбу. – И эту зловонную утробу мне приходилось целовать каждый день. Фу! Вонючка!» Но на самом деле он страстно любил свою жену и просто не в силах был вынести ее ухода. Вскоре после того, как она ушла, он даже пытался покончить с собой – чуть не раскроил себе голову дробовиком. Читателю, наверное, трудно поверить, что Чак мог промахнуться. Но дело в том, что многие попытки самоубийства «проваливаются» по той простой причине, что они не что иное, как отчаянные старания страдающего привлечь внимание к своему невыносимому и часто безмолвному горю. Большинство этих несчастных не хотят умирать – они хотят нам что‑то сказать.
Разумеется, далеко не все, у кого почва ушла из‑под ног или жизнь потеряла смысл, прибегают к этой тщетной мере. Один из моих пациентов с маниакально‑депрессивным синдромом уверял меня, что он никогда не покончит с собой, Я спросил его, почему он так в этом уверен. «А потому, – ответил он, – что я еще не прочел "Моби Дика"».
Ну что ж, пожалуй, повод жить не хуже любого другого, и, возможно, именно поэтому мало кто дочитал эту книгу до конца.

Посреди всей шумихи, вызванной исчезновением прота, ко мне, на полчаса раньше назначенного, заявилась та самая журналистка, что звонила мне за неделю до этого. На вид ей было лет шестнадцать, хотя, по ее словам, ей было тридцать три. На ней были выцветшие джинсы, старая клетчатая рубашка и кроссовки на босу ногу. Я сразу подумал: похоже, неаккредитованным журналистам платят сущие гроши, но позднее я понял, что одевается она так специально, чтобы люди в ее присутствии чувствовали себя непринужденно. По той же причине на лице ее почти не было косметики, а исходивший от нее запах духов был едва уловим и почему‑то напоминал мне наше летнее жилье в Адирондаксе. Я бы назвал эти духи «Сосновый лес». Журналистка была невысокого роста, пять футов два дюйма, и у нее были крохотные, точно у маленькой девочки, зубы. Я предложил ей сесть в кресло, и она, совершенно меня обезоружив, свернулась в нем калачиком.
– Называйте меня просто Жизель, – попросила она меня.
Жизель была родом из маленького городка в северном Огайо. Окончив местный колледж и получив диплом журналиста, она отправилась прямым ходом в Нью‑Йорк, где нашла работу в ныне усопшей «Уикли газетт». Она проработала там почти восемь лет, по истечении которых написала статью о наркотиках и СПИДе в Гарлеме, за которую получила приз Кэссиди. Я спросил ее, не опасно ли было собирать материал для такого рода статьи; и она объяснила, что ее все время сопровождал приятель, бывший футболист, которого все в той округе знали. «Огромный такой парень», – добавила она с застенчивой улыбкой.
Впоследствии она ушла из «Уикли газетт» и занялась сбором материалов на самые разные темы – о проблеме абортов, загрязнении воды нефтью, бездомности, – опубликовав затем статьи в различных периодических изданиях, включая несколько крупных газет и журналов. Кроме того, она писала сценарии для телевизионных документальных фильмов. Идея написать статью о психических заболеваниях возникла у нее после неудачной попытки найти толковую, доступную рядовому читателю информацию о болезни Альцгеймера. Ее опыт в журналистике, несомненно, производил хорошее впечатление, и я дал ей разрешение, как она выразилась, «фланировать по коридорам», разумеется, в неизменном сопровождении кого‑то из персонала, а также позволил провести время в психопатической палате – но не более трех одночасовых визитов и только в присутствии охранника. Она радостно согласилась на все условия. И, тем не менее, я попросил Бетти за ней приглядывать.

БЕСЕДА ВОСЬМАЯ

В ту среду, после полудня, настроение у меня было отвратительное, так как все утро пришлось провести в суде, куда я был вызван свидетелем в предварительном слушании некоего дела, которое, как в конце концов выяснилось, уже было решено без всякого вмешательства суда. Я рад был, что дело было решено, но раздосадован тем, что все утро вылетело в трубу, и к тому же я остался без обеда. Но за всем этим раздражением, несомненно, скрывалось мое беспокойство о проте.
Однако ко времени нашей следующей беседы он вернулся. В своих неизменных синих вельветовых брюках, он вошел в кабинет фланирующей походкой, так, словно ничего не случилось.
– Где вы, черт подери, слонялись? – заорал я.
– Ньюфаундленд. Лабрадор. Гренландия. Исландия.
– Как же вы выбрались из больницы?
– Улетел.
– И никто вас не видел?
– Так точно.
– Как же вам это удалось?
– Я же говорил вам…
– Знаю, знаю. С помощью зеркал.
И еще я знал, что без толку было с ним спорить, так что на магнитофонной пленке в этом месте пауза и слышно только, как я постукиваю пальцами по ручке кресла. Наконец я не выдержал:
– В следующий раз, когда надумаете улетать, пожалуйста, предупредите меня.
– Я предупредил, – ответил он.
– И еще: мне кажется, вам не следует обещать другим пациентам, что вы заберете их с собой на вашу планету.
– Я никому этого не обещал.
– Не обещали?
– Нет. Я сказал им, что смогу взять с собой только одного человека.
– Мне кажется, вам не следует давать обещания, которых вы не можете выполнить.
– Я никому ничего не обещал, – сказал прот и впился зубами в огромную клубничину, выуженную из миски, полной ягод, которые принесла миссис Трекслер из своего огорода в Хобокене.
Я был жутко голоден и исходил слюной. На этот раз я решил к нему присоединиться. С жадностью уминая ягоды, мы минуту‑другую пожирали друг друга взглядом, точно борцы перед началом состязания.
– Скажите мне: если вы можете покинуть это место в любую минуту, почему вы продолжаете здесь оставаться?
Прот проглотил целую горсть ягод и глубоко вздохнул.
– Ну, это место подходит для составления моего доклада не хуже других – вы меня регулярно кормите, и фрукты у вас замечательные. К тому же, – лукаво добавил он, – вы мне нравитесь.
– Нравлюсь настолько, что вы готовы побыть тут еще какое‑то время?
– До семнадцатого августа.
– Понятно. А теперь давайте начнем, хорошо?
– Разумеется.
– Так. Могли бы вы нарисовать мне карту звездного неба, видимого с любой точки Галактики? Скажем, с Сириуса?
– Нет.
– Почему?
– Я там никогда не был.
– Но вы могли бы сделать это для тех мест, где вы уже побывали?
– Естественно.
– Можете нарисовать для меня несколько таких карт к следующей нашей встрече?
– Проще простого.
– Хорошо. А теперь скажите: где вы действительно были последние несколько дней?
– Я же сказал: ньюфаундленд, Лабрадор…
– О‑хо‑хо! И как вы себя чувствуете после столь долгого путешествия?
– Спасибо, прекрасно. А как вы, ноэр, поживали?
– Ноэр?
– На КА‑ПЭКСе джин будет ноэр. Рифмуется с «мохер».
– Понятно. Это слово образовано от какого‑то французского?
– Нет, от ПЭКСианского, и означает оно: «тот, кто сомневается».
– А‑а. А что по‑английски означает «прот»? Самоуверенный, как индюк?
– Не‑е. Хотите – верьте, хотите – нет, но «прот» происходит от древнеПЭКСианского «скиталец».
– А если я вас попрошу перевести что‑нибудь с английского на КА‑ПЭКСо, скажем, к примеру, «Гамлета», сможете?
– Конечно. Когда вам это нужно?
– Сделайте, когда сможете.
– На следующей неделе подойдет?
– Отлично. А теперь о другом. На прошлой неделе мы немного поговорили о науке на КА‑ПЭКСе. Расскажите мне об искусстве на вашей планете.
– Вы имеете в виду живопись и музыку? Что‑нибудь такое, да?
– Живопись, музыку, скульптуру, танцевальное искусство, литературу…
Он сложил вместе кончики пальцев, и на лице его появилась привычная улыбка.
– Искусство там в некотором роде сходно тому, что на ЗЕМЛЕ. Но не забывайте, что у нас на развитие его было на несколько миллиардов лет больше. Наши музыкальные произведения не основаны на чем‑то примитивном, вроде нот, и ни одно из видов нашего искусства не основано на субъективном видении.
– В музыкальных произведениях не используются ноты? А что же тогда…
– Они непрерывны.
– Могли бы вы привести пример?
При этих словах прот вырвал из своего маленького блокнота лист бумаги и принялся на нем что‑то рисовать.
Пока он рисовал, я задал ему вопрос: почему, обладая такими необыкновенными талантами и навыками, он ведет письменные записи своих наблюдений?
– Ну разве это не очевидно? – ответил он. – А что, если со мной что‑нибудь случится до моего возвращения на КА‑ПЭКС?
А потом показал мне следующее:

– Это одна из моих любимых. Я ее выучил еще ребенком.
Пока я пытался хоть что‑то понять из этой «нотной записи» или уж не знаю, что это было, он добавил:
– Теперь вы видите, почему я довольно пристрастен к вашему джону кейджу.
– Можете напеть пару тактов из этой штуковины?
– Видите ли, я не пою. И потом, наша музыка не выражается мелодиями.
– Можно мне эту вещь сохранить?
– Считайте, что она сувенир, на память о моем визите.
– Спасибо. Итак, вы сказали, что ваше искусство не основывается на «субъективном видении». Что вы под этим подразумеваете?
– Я имел в виду, что у нас нет того, что вы называете «художественным вымыслом».
– Почему?
– А для чего это нужно?
– Ну, нередко вымысел помогает нам понять правду жизни.
– Зачем же нужно ходить вокруг да около? Почему не говорить о правде жизни напрямую?
– Правду разные люди понимают по‑разному.
– Правда – это правда. То, о чем вы говорите, – это фантазия. Воображаемые миры. Скажите мне, – прот склонился над блокнотом, – почему у людей создалось такое странное впечатление, что вера и правда – это одно и то же?
– Потому что иногда правда ранит. Иногда нам надо верить в какую‑то лучшую правду.
– Какая же правда может быть лучше, чем сама правда?
– Возможно, есть не один вид правды.
Прот настрочил еще что‑то в своем блокноте.
– Правда есть только одна. Правда абсолютна. И избежать ее невозможно, как бы далеко ты от нее ни убежал.
Мне показалось, что произнес он это довольно грустно.
– Есть и другой фактор, – возразил я. – Наши взгляды основываются на несовершенном и противоречивом опыте. Чтобы во всем этом разобраться, нам нужна помощь. Может быть, вы могли бы нам помочь.
Он посмотрел на меня с удивлением:
– Как?
– Расскажите мне еще о вашей жизни на КА‑ПЭКСе.
– О чем же вам хотелось бы знать?
– Расскажите мне о ваших друзьях и знакомых.
– Все КАПЭКСиане – мои друзья. Правда, на КА‑ПЭКСо нет слова «друг», так же как нет слова «враг».
– Расскажите мне о ком‑нибудь из них. О любом, кто первый придет на ум.
– Ну, есть такой брот, а есть мано и свои, и флед, и…
– Кто такой брот?
– Он живет в лесу к РИЛЛу от релдо. Мано…
– Релдо?
– Это деревня возле фиолетовых гор.
– И брот там живет?
– Да, в лесу.
– Почему?
– Потому что орфы обычно живут в лесах.
– А что такое орфы?
– Орфы – это некто между подобными мне существами и тродами. А троды похожи на ваших шимпанзе, только большего размера.
– Вы хотите сказать, что орфы – получеловеческие существа?
– Еще один пример вашей противоречивой терминологии. Но если вы имеете в виду, что орф – наш прародитель, то так оно и есть. Видите ли, мы, в отличие от вас, людей, не уничтожаем наших предков.
– И вы считаете орфов вашими друзьями?
– Конечно.
– А как, между прочим, вы называете на КА‑ПЭКСе таких существ, как вы сами?
– Дремеры.
– А сколько различных видов предков между орфами и дремерами?
– Семь.
– И все они до сих пор существуют на КА‑ПЭКСе?
– Mais oui!
– Как они выглядят?
– Они прекрасны.
– Вам приходится как‑то о них заботиться?
– Иногда только убирать за ними. А в остальном они сами о себе заботятся, как и все наши другие существа.
– Они умеют говорить? Вы их понимаете?
– Разумеется. Все существа умеют говорить. Просто надо знать их язык.
– Хорошо. Продолжайте.
– Мано тихая. Большую часть времени она проводит, изучая наших насекомых. Свои – зеленый и мягкий. Флед…
– Зеленый?
– Ну конечно. Свои – эм. Эмы вроде ваших древесных лягушек, только размером с ваших собак.
– Вы обращаетесь к своим лягушкам по именам?
– А как же еще к ним обращаться?
– Вы хотите сказать, что у вас для всех лягушек на КА‑ПЭКСе есть имена?
– Конечно, нет. Только для тех, которых я знаю.
– Так вы знакомы со многими низшими существами?
– Они не «низшие», они просто другие.
– А могли бы вы сравнить эти виды с теми, что у нас на Земле?
– У вас большее видовое разнообразие, чем на КА‑ПЭКСе, зато у нас нет хищников. И еще, – он просиял, – нет мух, комаров и тараканов.
– Неужели такое возможно?
– О, поверьте мне, очень даже возможно.
– Хорошо, теперь давайте вернемся к людям.
– На КА‑ПЭКСе нет «людей».
– Я хотел сказать, к таким существам, как вы. Э‑э‑э… дремерам.
– Как пожелаете.
– Расскажите мне о вашей приятельнице мано.
– Я уже сказал, что она увлечена изучением хомов.
– Расскажите мне о ней еще что‑нибудь.
– У нее мягкие каштановые волосы, гладкий лоб, и она любит мастерить разные вещи.
– Вы с ней ладите?
– Конечно.
– Лучше, чем с другими капэксианами?
– Я отлично лажу со всеми.
– Неужели среди всех тех дремеров, с которыми вы ладите, нет таких, которые вам нравятся больше всех остальных?
– Мне они все нравятся.
– Назовите хотя бы некоторых из них.
Эта просьба явно была ошибкой. Не успел я остановить прота моим следующим вопросом, как он уже назвал не менее тридцати имен КАПЭКСиан.
– А вы хорошо ладите с вашим отцом?
– Ну что это, джин? Вам нужно что‑то делать с вашей памятью. Я могу дать вам несколько советов, если…
– А как насчет вашей матери?
– Конечно.
– Так можно сказать, что вы ее любите?
– Любовь подразумевает ненависть.
– Вы не ответили на мой вопрос.
– Любовь… как… это все из области семантики.
– Хорошо. Давайте посмотрим на этот вопрос с другой стороны. Есть ли там кто‑нибудь, кто вам не нравится? Кто‑нибудь, кого вы не любите?
– На КА‑ПЭКСе все такие же, как я! С чего мне кого‑то ненавидеть? Я должен ненавидеть сам себя?
– На Земле есть люди, которые сами себя ненавидят. Те, которые живут не так, как они себе это представляли, и не так, как бы им этого хотелось. Те, кто не достиг в жизни своей цели. Те, кто совершил катастрофические ошибки. Те, которые нанесли ущерб другим людям и потом очень об этом сожалели…
– Я уже говорил вам, что на КА‑ПЭКСе никто никого не обижает!
– Даже нечаянно?
– Даже нечаянно!
– Никогда?
– Вы что, глухой? – заорал прот.
– Нет. Я вас прекрасно слышу. Успокойтесь, пожалуйста. Извините, если я вас расстроил.
Прот резко кивнул.
Я знал, что напал на след, но не очень понимал, как лучше всего по нему идти. Пока прот приходил в себя, я заговорил с ним о некоторых наших пациентах, в том числе о Марии и ее защитных «я», – похоже, прота интересовало ее состояние.
Каким путем приходит прозрение? Может, это просто минутное прояснение в мыслях, вечно затуманенных глупостью? И хотя, возможно, побуждения мои не были лишены корысти, так или иначе, я вдруг понял, что наконец‑то напал на след. Теперь я точно знал, с чем мне надо было сражаться: с истерической амнезией!
– Прот!
Он медленно разжал кулаки.
– Что?
– Мне сейчас в голову пришла одна мысль.
– Я вас поздравляю, доктор Брюэр.
– Как вы смотрите на то, чтобы во время нашей следующей встречи пройти сеанс гипноза?
– Для чего?
– Назовем это экспериментом. Иногда под гипнозом всплывают те воспоминания и чувства, которые из‑за их болезненности старательно подавляются пострадавшим.
– Я помню все, что когда‑либо сделал. Так что в гипнозе нет нужды.
– А могли бы вы это сделать для меня – в виде личного одолжения? – Во взгляде прота мелькнуло подозрение. – Почему вы колеблетесь? Вы боитесь гипноза?
Дешевый трюк, но сработал без осечки.
– Конечно, нет!
– В следующую среду? Хорошо?
– Следующая среда – четвертое июля. Вы работаете в американские праздники?
– Боже мой, неужели уже июль? Значит, так: во вторник проверим, как на вас действует гипноз, а сеансы начнем через неделю после этого. Годится?
– Абсолютно, мой уважаемый сэр, – ответил он неожиданно спокойно.
– Вы ведь не собираетесь нас снова покинуть, правда?
– Повторю это в последний раз: нет, не собираюсь – до трех тридцати одной утра семнадцатого августа.
И он вернулся в свое второе отделение, где его радостно встретили, как блудного сына.

На следующее утро прямо у дверей моего кабинета меня ждала Жизель. На ней был тот же самый наряд, что и прежде, а может быть, один из его двойников. И она вся сияла своей мелкозубой улыбкой.
– Почему вы мне не рассказали о проте? – требовательным тоном спросила она.
Я не спал до двух часов ночи, дописывая статью, пришел пораньше на работу, чтобы подготовить речь для торжественного обеда в Ротари‑клуб, и еще до конца не пришел в себя после исчезновения прота. А тут еще бой часов в моем кабинете, действующий мне на нервы и напоминающий о том, о чем мне не хотелось бы помнить.
– А что я должен был рассказать? – сердито выпалил я.
– Я решила сделать его центром повествования. С вашего разрешения, конечно.
Я бросил свой распухший портфель на письменный стол.
– А почему именно прота?
Жизель в буквальном смысле слова упала в коричневое кожаное кресло и свернулась там уже знакомым мне калачиком. Я подумал: интересно, она это делает преднамеренно или она понятия не имеет, какое чарующее впечатление эта поза производит на мужчин среднего возраста, особенно страдающих синдромом Брауна? Я теперь начинал понимать, почему она стала такой успешной журналисткой.
– Потому, что он восхищает меня, – сказала Жизель.
– А вы знали, что он мой пациент?
– Мне сказала об этом Бетти. Поэтому я и пришла сюда. Попросить взглянуть на его дело.
Веки ее задрожали, словно крылья экзотической бабочки.
Я сделал вид, что необычайно занят перекладыванием вещей из своего портфеля на заваленный бумагами письменный стол.
– Прот – пациент особый, – сказал я. – Он требует очень деликатного обращения.
– Я буду очень осторожна. Я не сделаю ничего такого, что поставит под удар мою статью. И не стану разглашать никакую секретную информацию, – игриво прошептала она и тут же добавила: – Я знаю, что вы собираетесь писать о нем книгу.
– Кто вам это сказал? – вскрикнул я.
– Ну… он… прот… сказал мне.
– Прот? А кто ему рассказал?
– Я не знаю. Но уверяю вас, моя статья никоим образом не повредит вашей книге. Скорее она даже поспособствует ее публикации. И я покажу вам эту статью, перед тем как отдам ее в редакцию. Так вас устроит?
Я вперился в нее долгим взглядом, пытаясь сообразить, как мне избежать этих малоприятных осложнений. Жизель, похоже, почуяла мои колебания.
– Знаете что, – сказала она. – Я разузнаю, кто он такой, а вы дадите мне материалы для моей статьи. Так будет справедливо?
Жизель попала в десятку и явно это знала.
– И еще деньги на необходимые расходы, – тут же добавила она.

За выходные дни я просмотрел записи всех моих бесед с протом. Все в них указывало на то, что в его прошлом был какой‑то акт жестокости, который побудил его к психологическому «побегу» из глубоко ненавистного ему реального мира в несуществующее идиллическое место, где никто ни с кем не общается и тем самым избегает всех тех больших и малых проблем, с которыми мы все живем изо дня в день. Но заодно и радостей, которые дорогого стоят.
Я решил пригласить прота провести у меня дома Четвертое июля, посмотреть, не проявится ли в нем в обычной семейной обстановке что‑то новое, чего я раньше не заметил. Я и прежде приглашал к себе домой и других пациентов, и иногда это приносило положительные результаты. Моя жена эту идею одобрила, хотя я и предупредил ее, что прот, возможно, был замешан в каком‑то преступлении, и не исключено, что…
– Глупости, – прервала меня она. – Приводи его.
Понятия не имею, как такое случается, но к понедельнику все пациенты первого и второго отделений уже знали, что прот идет ко мне в гости на барбекю. И почти все попадавшиеся мне на пути пациенты, – включая трех «я» Марии, которые без конца застегивали и расстегивали свои пуговицы, – добродушно сетовали: «Доктор Брюэр, вы никогда не приглашали меня к себе домой!» А я всем им отвечал одно и то же: «Поправляйтесь, выписывайтесь, и я вас обязательно приглашу». На что каждый из них ответил: «Меня, доктор Брюэр, к тому времени уже здесь не будет. Прот меня берет с собой!»
Так говорили все, кроме Рассела, который не собирался лететь на КА‑ПЭКС, так как считал, что его место на Земле. И действительно, в то время как все пациенты первого и второго отделений получали удовольствие от пикника на больничной лужайке, за исключением Бэсс, оставшейся в палате из‑за воображаемой грозы, Рассел провел весь праздничный выходной в палате кататоников, проповедуя им Евангелие. Но, увы, никто из этих несчастный не вскочил с кровати и не последовал за ним.
В то же самое утро в понедельник ко мне снова явилась Жизель, в своем обычном наряде и с тем же сосновым ароматом. Я попросил ее, насколько мог вежливо, звонить миссис Трекслер и через нее договариваться о встрече со мной всякий раз, когда ей надо меня повидать. Я принялся объяснять ей, что у меня есть пациенты, с которыми я работаю, масса административных дел, статьи, которые я должен рецензировать, письма, которые нужно диктовать, и тому подобное, но едва я начал все это перечислять, как она прервала меня словами: «Мне кажется, я догадываюсь, как узнать, кто такой ваш парень».
– Заходите, – сказал я.
Идея ее была такова: попросить ее знакомого лингвиста послушать запись одной из моих бесед с протом. Этот лингвист умел – порой с потрясающей точностью – определить, где человек родился или рос. И выводы его основывались не столько на акценте, сколько на использовании определенных слов и выражений: например, в одних краях говорят «фонтанчик для питья», в других – «пузырьковый фонтанчик». Удачное предложение, но, конечно же, невыполнимое в связи с законом о неразглашении личной информации пациента. Однако Жизель предусмотрела и это.
– А можно мне записать на пленку мою собственную беседу с ним?
Я не видел никаких к тому препятствий и сказал ей, что попрошу Бетти организовать им встречу в удобное для них обоих время.
– Пусть вас это не заботит, – хитро улыбнулась она. – Я уже все организовала.
И она, буквально как школьница, поскакала договариваться со своим приятелем‑лингвистом. А вокруг меня так до конца дня и витала ее сосновая аура.

БЕСЕДА ДЕВЯТАЯ

Четвертого июля день выдался чудесный: «переменная облачность небес» (мне всегда было интересно, почему они говорят во множественном числе – сколько их там, этих небес), не слишком жарко и не очень влажно, и воздух благоухает свежескошенной травой и горящими на гриле углями.
Праздники порой создают ощущение вечности, навевают всякие разные воспоминания о тех же самых праздниках в прежние годы. На Четвертое июля даже мой отец брал выходной, и мы проводили весь день возле выложенной кирпичом ямки для барбекю, а вечером шли на берег реки смотреть фейерверк. Я и по сей день живу в доме своего отца, том самом, где я вырос, только теперь нам не надо никуда ходить. Фейерверк местного частного клуба виден прямо с нашей террасы. И тем не менее, как только в небо взлетают первые петарды, я неизменно чую запах реки, пороха и сигары, которую отец выкуривал в День независимости.
Я люблю этот дом. Большой, белый, с крохотной открытой верандой позади и балконом на втором этаже. А на заднем дворе, куда ни ступи, дубы и клены. Корни здесь пущены глубоко. По соседству стоит дом, где выросла моя жена, а с другой стороны от нас живет мой старый баскетбольный тренер. Я бродил по двору, подбирая упавшие с деревьев ветки и листья, и думал о том, будет ли хоть кто‑нибудь из моих детей, после того как нас не станет, жить в этом доме и станет ли Четвертого июля собирать по двору разбросанные ветки и думать обо мне так, как я сейчас думаю о своем отце. И еще мне пришло в голову, что, возможно, подобные мысли бродят сейчас в голове и у нашей Белой Ромашки, вынюхивавшей что‑то позади гриля в дальнем углу двора вокруг едва заметной деревянной таблички с надписью «Собака Ромашка, 1967–1982», поставленной ее предшественнице.
К двум часам дня угли уже раскалились, и члены моей семьи начали прибывать один за другим. Первыми приехали Эбби со Стивом и двумя сыновьями, за ними Дженнифер – она привезла с собой свою соседку по квартире, студентку‑дантистку из Пало‑Алто. Мы‑то ждали мужчину, а приехала высоченного роста негритянка, в огромных, размером с салатные тарелки, медных серьгах, свисавших до самых ее голых плеч. Назвать ее высоченной не было преувеличением.
Как только я увидел Стива, тут же рассказал ему, что описание орбиты КА‑ПЭКСа – в виде восьмерки – вокруг его солнц‑близнецов Чарли Флинна отличается от версии прота, напоминающей скорее путь движения маятника. А потом показал ему календарь и вторую звездную карту, составленную протом для той части небосвода, которая видна с КА‑ПЭКСа со стороны, противоположной Земле. Стив покачал головой в изумлении и, растягивая слова, сказал, что профессор Флинн только что уехал отдыхать в Канаду, но как только вернется, он ему обо всем этом расскажет. Я спросил Стива, не слышал ли он о каком‑нибудь физике или астрономе, исчезнувшем в последние пять лет, в частности 17 августа 1985 года. Насколько ему было известно, таких исчезновений не было, хотя, шутливо заметил Стив, он бы не возражал, чтобы кое‑кто из его коллег взял бы и незаметно исчез.
Фредди прилетел из Атланты, явился прямо в своей летной форме и, как всегда, один. Все они собрались вместе впервые после Рождества. Однако Фишка счел, что у него есть дела поинтереснее, и вскоре ушел куда‑то с приятелями.
Сразу после этого пришла Бетти с мужем, профессором английской литературы и заодно обладателем черного пояса в айкидо. Они привели прота и одного из наших практикантов, которого я пригласил главным образом потому, что он был превосходным борцом‑любителем и тоже мог пригодиться, если вдруг прот проявит признаки буйства. Белая Ромашка, взволнованная наплывом гостей, лаяла на всех вновь пришедших из‑под заднего крыльца, своего обычного убежища.
Прот принес с собой подарки: еще три звездные карты, изображавшие небо с трех различных мест, которые он «посетил», а также копию перевода «Гамлета» на КА‑ПЭКСо. Но не прошло и пяти секунд после того, как прот вышел из машины, как случилось нечто невиданное. Ромашка выскочила из‑под крыльца и бросилась прямо к нему. Я вскрикнул от страха, уверенный, что она вот‑вот на него набросится. Но Ромашка встала перед ним как вкопанная, замахала хвостиком из стороны в сторону так, как это умеют делать только далматинские доги, и распласталась у его ног. Прот же со своей стороны тут же упал на землю и принялся по ней кататься, точно собака, время от времени даже лая, и вдруг оба они принялись носиться по всему двору; вдогонку за ними понеслись и мои внуки, а ветер в это время гнал по двору «Гамлета» и звездные карты. К счастью, нам удалось поймать все, кроме последней страницы пьесы.
Прошло немного времени, и прот уселся на траву, а Ромашка, совершенно теперь успокоенная и довольная собой, опустилась рядом с ним и стала кататься по траве. А чуть позже впервые в жизни затеяла игру с моими внуками Дождем и Звездой. И ни разу больше за весь день не забралась под крыльцо, даже когда в соседнем частном клубе со страшным грохотом началось празднование. В тот день, Четвертого июля, Ромашка словно переродилась.
И надо сказать, не она одна.

В тот вечер, когда фейерверки уже отгремели, а гости разъехались, ко мне в подвальную комнату, где я играл сам с собой на бильярде и одновременно слушал на нашей старенькой стереосистеме «Летучего голландца», спустился Фрэд.
Уже много лет подряд у меня было такое чувство, будто Фрэд хочет мне что‑то рассказать. Во время наших с ним бесед вдруг наступала пауза, и мне казалось, что он вот‑вот облегчит передо мной свою душу, но он так ни разу на это не решился. Я никогда не нажимал на него, считая, что, когда он будет готов, он расскажет мне или жене о том, что его тревожит.
Хотя это не совсем так. Я не нажимал на Фрэда потому, что боялся, что он признается мне, что он гомосексуалист. А это не то, что хоть какому‑нибудь отцу хотелось бы услышать – большинство отцов гетеросексуальны, – и я уверен, его мать, которая рассчитывает по крайней мере на восемь внуков, того же мнения.
Явно вдохновленный своей беседой с протом, Фрэд решил наконец нам признаться. Но как выяснилось, речь шла вовсе не о его сексуальных наклонностях. То, в чем он пытался нам признаться все эти годы и не мог, был животный страх перед полетами!
Я знал дантистов, которых трясло от одного вида бормашины, хирургов, с ужасом идущих на операцию. Иногда именно поэтому люди и шли в эти области – подавить в себе страх. Но ни разу в жизни я не встречал пилота, который боялся летать. Я спросил Фрэда, с какой же стати он выбрал именно эту профессию, и вот что он мне ответил: как‑то раз, довольно много лет назад, сидя за обеденным столом, я упомянул о том, что страхи лечатся постепенным привыканием к условиям, которые эти страхи вызывают, и привел несколько примеров, в том числе боязнь змей, кладовок, и… да, да, именно боязнь полетов. Когда он был ребенком, я как‑то взял его с собой на конференцию в Калифорнию, неподалеку от парка «Диснейленд», понятия не имея, что он страшно боится летать. Вот почему на следующий день после окончания школы Фрэд отправился в аэропорт учиться водить самолеты – он решил сам справиться со своей проблемой. И хотя учебные полеты не помогали, он продолжал летать, пока не получил разрешение на самостоятельный полет, и, перелетев через всю страну, сдал летный экзамен. Но и после всего этого страх не прошел. Тогда он решил, что помочь ему может одно: поступить в летную школу и стать профессиональным пилотом. Фрэд получил диплом коммерческого пилота, стал инструктором, развозил по всему Восточному побережью банковские чеки, как правило, летая среди ночи и в плохую погоду, но через пару лет с не меньшим ужасом, чем прежде, думал о каждом предстоящем полете. Тогда он получил свой, как он выразился, «пассажирский билет» и стал работать на «Юнайтед эйрлайнс». Теперь же, пять лет спустя, после короткой беседы с протом, он пришел ко мне за помощью.
Мы провели в нашей подвальной комнате не один час: играли в пинг‑понг и бильярд, метали стрелки в мишень и долго‑долго говорили. После девяти лет работы пилотом Фрэду все еще снились ночные кошмары: то он, спускаясь с неимоверной высоты, врезается в землю, то до бесконечности долго летит в пустоте, то нескончаемо падает и падает и никак не достигнет земли.
За четверть века моей практики у меня перебывало множество пациентов, боявшихся полетов. Надо сказать, этот страх среди людей необычайно распространен по очень простой причине: наши предки обитали на деревьях. Поэтому страх падения имел эволюционную ценность – те, которые не падали, выживали и плодились. Большинство людей способно преодолеть этот страх. По крайней мере, он не мешает им жить. Но есть и такие, которые, как бы это ни усложняло им жизнь, ни за что не отправятся туда, куда нельзя добраться на автобусе, поезде или машине.
Я рассказал обо всем этом Фрэду и предположил, что он относится именно к этой последней группе.
Тогда Фрэд спросил меня, что же ему делать.
Я предложил ему выбрать другое поле деятельности.
– И прот сказал мне точно то же самое! – воскликнул Фрэд и впервые за последние двадцать лет обнял меня. – Но он посоветовал мне сначала поговорить с тобой.
Я в жизни не видел своего сына таким счастливым.
Я с облегчением вздохнул, но, похоже, преждевременно. Не успел Фрэд уйти, как, вся розовая после душа, явилась Дженнифер. Схватила кий Фрэда, ударила по шару и промахнулась. Мы играли в бильярд и беседовали о медицинской школе, пока я вдруг не заметил, что Дженнифер не отправила в лузу ни единого шара, чего с ней прежде никогда не случалось.
– Ты хочешь со мной о чем‑то поговорить? – спросил я.
– Да, папочка.
Я сразу понял, что разговор будет малоприятным. Папочкой она меня уже лет сто не называла. И к тому же я заметил, что она тоже успела поговорить с протом.
Но Дженни не всегда удается перейти прямо к делу.
– Я видела, как ты обнял Фрэда, – начала она. – Это очень мило. Никогда раньше не видела, чтобы ты его обнимал.
– А столько раз хотелось это сделать.
– Почему же ты этого не делал?
– Не знаю.
– Эбби считает, что ты никогда особенно не интересовался нашими проблемами. Она думает, что это из‑за того, что ты целые дни имеешь дело с несчастьями других людей и дома уже не хочешь больше обо всем этом слушать.
– Знаю. Она мне это сказала перед уходом. Но это не так. Я все время думаю о вас. Просто не хотел, чтобы вы считали, будто я вмешиваюсь в вашу жизнь.
– Но почему? Почти все знакомые мне родители вмешиваются.
– Длинная история.
Дженни снова промахнулась.
– Ничего, давай рискнем.
– Ну, это в основном из‑за моего отца. Твоего дедушки.
– Что же он тебе такого сделал?
– Он хотел, чтобы я стал врачом.
– Ну и что в этом плохого?
– А я не хотел быть врачом!
– Пап, как он мог заставить тебя стать врачом? Он умер, когда тебе было не то одиннадцать, не то двенадцать, верно? – Ее голос чарующе дрогнул на «одиннадцать» и «двенадцать».
– Верно, но он посеял семена, и они росли и росли. Я не мог с ними справиться. Я чувствовал себя виноватым. Я, наверное, хотел прожить за него непрожитую им жизнь. И еще я это сделал для матери – вашей бабушки.
– Я не думаю, что можно за кого‑то прожить жизнь. Но если это тебя утешит, должна тебе сказать, что ты очень хороший врач.
– Спасибо. – На этот раз промахнулся я. – Между прочим, ты ведь пошла в Высшую медицинскую школу не из‑за меня, верно?
– В какой‑то мере из‑за тебя. Во всяком случае, не потому, что ты этого хотел. Я всегда считала, что ты этого не хотел. Ты никогда не брал меня к себе в кабинет, никогда не водил по больнице. Может быть, именно поэтому мне и стала интересна медицина – она казалась загадочной.
– Мне не хотелось повторить ошибку моего отца. И если я тебе этого еще не успел сказать, то скажу сейчас: я очень рад, что ты решила стать врачом.
– Спасибо, папочка. – Она снова промахнулась, послав по ошибке в лузу белый шар. – А что бы ты стал делать? Я имею в виду, если б не пошел в медицину?
– Я всю жизнь хотел стать оперным певцом.
И тут она улыбнулась нежной улыбкой своей матери, той самой, которой та улыбалась, когда хотела сказать: «Как это мило».
Я даже рассердился:
– А что такое? Ты считаешь, я не смог бы стать певцом?
– Я считаю, что каждый человек должен быть тем, кем он или она хочет быть, – ответила Дженнифер, уже без улыбки. – Об этом я и хотела поговорить с тобой.
И, ударив по двенадцатому номеру, промахнулась дальше некуда.
– Ну, давай! – подбодрил ее я.
– Нет, теперь твоя очередь.
– Я имел в виду, скажи мне, в чем твоя проблема.
И тут Дженни кинулась ко мне на грудь и горько заплакала:
– Папочка, я лесбиянка!
Была уже почти полночь. Я помню время потому, что вслед за этим явился Фишка. Он тоже вел себя как‑то странно, и я приготовился к очередному признанию. Правда, Фишка с протом не разговаривал.
После того знаменательного Четвертого июля даже мои внуки стали вести себя как‑то иначе. Они перестали ссориться и бросаться друг в друга вещами, беспрекословно причесывались и шли в ванную мыться без всяких пререканий – превращение почти невероятное.
Но вернемся к нашему пикнику. Прот даже не прикоснулся к курице, но съел огромную порцию салата «Уолдорф» и выпил пару галлонов разных фруктовых соков, выкрикнув что‑то наподобие «Да здравствует gusto!». Прот казался совершенно спокойным: почти весь день он играл в фрисби и бадминтон с Дождем, Звездочкой и Ромашкой.
И тут случилось нечто неожиданное. Карен включила на газоне поливалки, чтобы дети могли немного охладиться, и прот, который еще минуту назад, казалось, радовался жизни, вдруг стал сам не свой. Он, слава Богу, ни на кого не набросился – только уставился в диком ужасе на Дженнифер и двух моих внуков, которые то вбегали в струи поливалки, то выбегали из‑под них. И вдруг начал орать и метаться по двору. Я стоял и думал: «Что я такое сделал, черт побери?» И тут он остановился, упал на колени и уткнулся лицом в ладони. В тот же миг к нему подскочила Ромашка. А Бетти, ее муж и наш практикант уставились на меня в ожидании указаний, но единственное указание, что пришло мне в голову, было: «Немедленно выключите эти чертовы поливалки!»
Я очень осторожно приблизился к проту. Но не успел я положить ему руку на плечо, как он поднял голову, мгновенно повеселел и снова принялся резвиться с Ромашкой.
Больше до конца дня никаких происшествий не было.
Нам с Карен было о чем поговорить в ту ночь, и спать мы отправились лишь на рассвете. Карен хотелось знать, что Фрэдди будет делать, когда кончит летать, и она всплакнула о Дженни, но не из‑за ее выбора, а потому, что знала: Дженни будет нелегко. Однако последнее, что она сказала, перед тем как заснуть, было: «Я терпеть не могу оперу».

На следующее утро Жизель ждала меня, чуть не прыгая от радости.
– Он с северо‑запада! – воскликнула она. – Скорее всего, из западной Монтаны, северного Айдахо или восточной части штата Вашингтон!
– Так сказал ваш парень?
– Это не парень, но именно так она и сказала!
– Неужели полиции не известно, что кто‑то, в особенности ученый, пропал в той части страны пять лет назад?
– Должно быть, известно. Я знакома кое с кем в Шестом участке. Хотите, чтобы я их расспросила?
Впервые за последние несколько дней я рассмеялся. Похоже, на свете не было такого места, где бы она кого‑нибудь не знала. Я поднял руки вверх:
– Конечно. Почему бы нет? Давайте действуйте.
Жизель тут же пулей вылетела за дверь.
В то же утро Бетти, явившаяся в больницу в огромных медных серьгах – как я полагаю, надетых для очередной попытки забеременеть, – принесла с собой заблудившегося котенка. Она нашла его на станции метро и, похоже, собиралась вечером забрать домой. Но вместо этого она предложила оставить его в больнице на попечение пациентов.
Как выяснилось, присутствие домашних животных в домах для престарелых и инвалидов оказалось чрезвычайно благотворным для их обитателей, которым часто недостает не только любви, но и просто компании. Оно необычайно поднимает их настроение и даже продлевает им жизнь. И наверное, это справедливо не только для стариков и инвалидов. Однако, насколько мне известно, в психиатрических больницах таких программ не было.
Поразмыслив над этим – а наш институт ведь все‑таки экспериментальный, – я попросил Бетти дать распоряжение на кухне регулярно кормить котенка и дать ему побродить в первом и втором отделениях, чтобы посмотреть, что из этого получится.
Котенок прямым ходом направился к проту.
Прот приласкал его, «поговорил» с ним, и вскоре котенок отправился знакомиться с другими обитателями своего нового мира.
Кое‑кто из пациентов, в том числе Эрни и несколько «личностей» Марии, по каким‑то своим соображениям держался от котенка подальше. Но большинство остальных были от него в полном восторге. Особенно меня удивил и порадовал наш скряга Чак – он мгновенно прилип к котенку. «Ни капли не смердит», – заявил он. Чак проводил часы, играя с котенком, подсовывая ему то обрывки веревки, то резиновый мячик, который кто‑то нашел в саду. К нему присоединились и многие другие. В их числе, к моему изумлению, оказалась миссис Арчер, у которой, как оказалось, до прихода в больницу было множество кошек.
Но самое поразительное воздействие котенок оказал на Бэсс. Совершенно не способная общаться с людьми, Бэсс необычайно привязалась к Красотке. Она теперь регулярно ее кормила, убирала за ней и выводила ее на двор порезвиться. Но если кто‑то хотел поиграть с ней, Бэсс тут же отдавала ее, при этом грустно качая головой, словно говорила: «Вы правы, я, конечно же, ее не стою». Но с наступлением ночи Красотка непременно отправлялась на поиски Бэсс, и утром их неизменно находили спящими на одной подушке.
Прошло несколько дней, и я начал подумывать: а что, если, на радость пациентам, завести еще одного или двух котят? А потом, отдавшись на милость природы, завести еще и кота!

БЕСЕДА ДЕСЯТАЯ

Существует два пути, которыми можно пробиться сквозь панцирь истерической амнезии; у каждого из них есть свои сторонники, и каждый из них используется в определенных случаях. Первый путь – применение пентотала натрия, который еще называют «сывороткой правды». Лечение им довольно безопасно и вполне успешно даже в некоторых сложных случаях. К нему благосклонно относятся многие из нашего персонала, включая доктора Виллерса. В то время как гипноз – разумеется, в опытных руках – приводит к тем же результатам, но без возможного риска побочных явлений. При помощи и того, и другого метода давно забытые события вспоминаются с поразительной ясностью.
Когда много лет назад, в ординатуре, мы изучали гипноз, я относился скептически к его ценности в диагностировании и лечении психиатрических заболеваний. Но в последние годы он настолько доказал свою правомерность, что им стали вовсю пользоваться для лечения многих психических патологий. Конечно, точно так же, как и при использовании других методов, успех гипноза зависит не только от практикующего его специалиста, но в огромной мере и от реакции на него пациента. Поэтому, прежде чем применять гипноз, надо обязательно проверить, поддается пациент ему или нет.
Для такой проверки чаще всего пользуются тестом Стэнфорда. Занимая меньше часа, этот тест определяет способность пациента сосредоточиваться, его воображение, быстроту реакции и желание участвовать в процедуре. Показатели измеряются по шкале от нуля до двенадцати, и чем они выше, тем соответственно легче человек поддается гипнозу. У психиатрических пациентов, как, впрочем, и у всех остальных людей, средний показатель на этом тесте обычно около семи. Я знал лишь несколько человек, у которых он доходил до десяти. У прота он оказался двенадцать.
В случае с протом я надеялся с помощью гипноза узнать о тех драматических событиях, что привели его к истерической амнезии и мании. Когда это произошло? По моим догадкам, семнадцатого августа 1985 года, примерно четыре года и одиннадцать месяцев назад.
План мой был очень прост: гипнозом вернуть прота в его детство, а потом осторожно подвести к предполагаемому трагическому событию. Таким образом, я хотел не только выяснить обстоятельства, приведшие к обрушившемуся на него несчастью, но и узнать как можно больше о характере прота и его прошлом.

Прот явился ко мне в приемную, похоже, в хорошем расположении духа; и пока он поедал гранат, мы болтали о уолдорфских салатах и несчетном числе комбинаций разных фруктовых соков. Когда он покончил с гранатом, я включил магнитофон и попросил его расслабиться.
– Я совершенно расслаблен, – ответил он.
– Хорошо. Итак, сосредоточьтесь, пожалуйста, вот на том маленьком белом пятне на стене позади меня. – Прот сосредоточился. – Старайтесь не напрягаться, глубоко дышите, вдох – выдох, медленно, вдох – выдох, хорошо. Теперь я посчитаю от одного до пяти. С каждым следующим числом вы станете глубже и глубже погружаться в сон, ваши веки будут становиться тяжелее и тяжелее. Когда я дойду до пяти, вы уже будете глубоко спать, но в то же время вам будет слышно все, что я говорю. Понятно?
– Конечно. КАПЭКСиане дурачков не растят.
– Хорошо, давайте начнем. Один…
О таких, как прот, надо писать в учебниках. У меня подобных пациентов еще не бывало. На счете «три» его глаза уже были плотно закрыты. На счете «четыре» его дыхание замедлилось, а лицо потеряло всякое выражение. На счете «пять» пульс его упал до сорока, и хотя внешне он выглядел совсем неплохо, я начал беспокоиться, так как нормой его было шестьдесят пять. Когда же я закашлялся, он даже не шевельнулся.
– Вы меня слышите?
– Да.
– Поднимите руки над головой. – Он исполнил мою просьбу. – Теперь опустите их вниз.
Руки прота упали на колени.
– Хорошо. Сейчас я попрошу вас открыть глаза. Вы будете крепко спать, но в то же время вы сможете меня видеть. Теперь откройте глаза! – Прот заморгал и открыл глаза. – Как вы себя чувствуете?
– Как в раю.
– Отлично. Именно так вы и должны себя чувствовать. Сейчас мы отправимся в прошлое. Мы покидаем настоящее. Вы становитесь моложе и моложе. Вы уже юноша. Теперь еще моложе. Вы подросток. Еще моложе. Теперь вы ребенок. Постарайтесь вызвать свои самые первые воспоминания. Вспоминайте. Что вы видите?
– Я вижу гроб, – сказал прот без малейших колебаний. – Серебряный гроб с голубой каймой.
Мое сердце вдруг заколотилось.
– Чей это гроб?
– Какого‑то мужчины.
– Кто этот мужчина?
Прот на мгновение заколебался.
– Не бойся. Ты можешь мне это сказать.
– Это отец моего приятеля.
– Отец твоего друга?
– Да. – Прот произнес это как‑то медленно и нараспев, словно ребенок лет пяти‑шести.
– Твой друг мальчик? Или это девочка?
Прот заерзал в кресле.
– Мальчик.
– Как его зовут?
Молчание.
– Сколько ему лет?
– Шесть.
– Сколько тебе лет?
Молчание.
– Как тебя зовут?
Молчание.
– Ты живешь в том же городе, что и этот мальчик?
Прот потер нос тыльной стороной ладони.
– Нет.
– Ты у него гостишь?
– Да.
– Ты его родственник?
– Нет.
– Где ты живешь?
Молчание.
– У тебя есть братья или сестры?
– Нет.
– А у твоего друга есть братья или сестры?
– Да.
– Сколько?
– Двое.
– Два брата или две сестры?
– Две сестры.
– Они его старше или младше?
– Старше.
– Что случилось с их отцом?
– Он умер.
– Он болел?
– Нет.
– Это был несчастный случай?
– Да.
– Он погиб во время несчастного случая?
– Нет.
– Он пострадал, но умер позже?
– Да.
– Это была автомобильная авария?
– Нет.
– Он покалечился на работе?
– Да.
– Где он работал?
– В таком месте, где делают мясо.
– На бойне?
– Да.
– Ты знаешь название этой бойни?
– Нет.
– Ты знаешь, как называется город, где живет твой приятель?
Молчание.
– Что случилось после похорон?
– Мы пошли домой.
– А что потом?
– Я не помню.
– А ты помнишь, что еще случилось в тот день?
– Помню только, что меня сбил с ног большой косматый пес.
– А что потом?
Прот слегка выпрямился в кресле и перестал ерзать. В остальном же он вел себя по‑прежнему.
– Уже вечер. Мы дома. Он возится со своей коллекцией бабочек.
– Это тот, другой мальчик?
– Да.
– А что ты делаешь?
– Смотрю на него.
– Ты тоже собираешь бабочек?
– Нет.
– Почему ты на него смотришь?
– Я хочу, чтобы он пошел со мной на улицу.
– Почему ты хочешь, чтобы вы пошли на улицу?
– Посмотреть на звезды.
– А он хочет идти с тобой?
– Нет.
– Почему?
– Это напомнит ему об его отце. Ему бы только возиться со своими дурацкими бабочками.
– А ты бы хотел посмотреть на звезды?
– Да.
– Почему тебе хочется смотреть на звезды?
– Я там живу.
– Среди звезд?
– Да.
Поначалу, услышав этот ответ, я расстроился. Похоже, ответ этот означал, что мания прота началась в раннем возрасте, настолько раннем, что предвосхитила случившиеся впоследствии и ею же вызванные события. Но вдруг меня осенило! Прот – это вторичная личность, а первичная – мальчик, чей отец умер, когда этому мальчику было шесть лет!
– Как тебя зовут?
– Прот.
– Откуда ты родом?
– С планеты КА‑ПЭКС.
– Как ты оказался здесь?
– Он хотел, чтобы я прилетел.
– Почему он хотел, чтобы ты прилетел?
– Он всегда зовет меня, когда случается что‑нибудь плохое.
– Как, например, когда умер его отец?
– Да.
– Сегодня тоже случилось что‑то плохое?
– Да.
– Что случилось?
– Его собаку задавил грузовик.
– И тогда он тебя позвал.
– Да.
– А как он это делает? Как он тебя вызывает?
– Я не знаю. Я вроде как сам это понимаю.
– Как ты попал на Землю?
– Я не знаю. Как‑то прилетел. – Прот еще не «развил» этой идеи полетов со светом!
– А сколько лет твоему другу сейчас?
– Девять.
– А какой сейчас год?
– Тысяча девятьсот… м‑м… шестьдесят шестой.
– Можешь сказать мне теперь, как зовут твоего друга?
Молчание.
– Но у него же есть имя, верно?
Прот уставился невидящим взглядом на белое пятно на стене за моей спиной. Я уже приготовился задать следующий вопрос, как вдруг он сказал:
– Это тайна. Он не хочет, чтобы я ее вам рассказывал.
Я понял: этот мальчик «был» где‑то здесь поблизости, и прот теперь мог с ним советоваться.
– Почему он не хочет, чтобы ты мне ее рассказывал?
– Если я расскажу, случится плохое.
– Обещаю тебе, ничего плохого не случится. Передай ему то, что я сказал.
– Хорошо. – Пауза. – Он все равно не хочет, чтобы я вам рассказал.
– Если не хочет рассказать сейчас, пусть не рассказывает. Давай вернемся к звездам. Ты знаешь, где именно в небе находится КА‑ПЭКС?
– Там. – Прот указал пальцем наверх. – В созвездии Лиры.
– Ты знаешь имена всех созвездий?
– Очень многих.
– А твой друг тоже знает созвездия?
– Раньше знал.
– Он их забыл?
– Да.
– Он ими больше не интересуется?
– Нет.
– Почему же?
– Его отец умер.
– Его отец рассказывал ему о звездах?
– Да.
– Он был астрономом‑любителем?
– Да.
– Он всегда интересовался звездами?
– Нет.
– Когда он ими заинтересовался?
– После того, как покалечился на работе.
– Потому, что ему нечего было делать?
– Нет. Он не мог заснуть.
– Из‑за боли?
– Да.
– А днем он спал?
– Только час‑другой.
– Понятно. И одним из созвездий, о котором рассказал ему отец, было созвездие Лиры?
– Да.
– Когда он рассказал ему об этом созвездии?
– Перед самой смертью.
– Когда мальчику было шесть?
– Да.
– А отец рассказывал ему когда‑нибудь, что вокруг некоторых звезд в Лире расположены планеты?
– Он говорил, что, наверное, на небе вокруг многих звезд есть планеты.
– А теперь скажи мне: почему ты сам, один, не пошел смотреть на звезды?
– Я не мог.
– Почему?
– Он хотел, чтобы я был с ним.
Прот зевнул. Голос у него уже был усталый. Я не хотел на него больше нажимать.
– Пожалуй, на сегодня достаточно. Можешь закрыть глаза. Я начинаю считать в обратном порядке: от пяти до одного. По мере счета ты будешь постепенно просыпаться. На счет «один» ты полностью проснешься и почувствуешь себя отдохнувшим. Пять… четыре… три… два… один. – Я щелкнул пальцами.
Прот посмотрел на меня и широко улыбнулся.
– Ну, когда же мы начнем? – спросил он.
– Мы уже кончили.
– А‑а, очередное «скорострельное» мероприятие.
– Такое знакомое чувство!
Прот достал свой блокнот и попросил меня объяснить ему, как работает гипноз. И битый час я пытался объяснить ему то, что и сам не очень‑то понимал. Похоже, прот был несколько разочарован.
Как только Дженсен и Ковальский повели прота назад в палату, я включил магнитофон и с нарастающим интересом стал прослушивать запись нашего сеанса, время от времени записывая в блокнот свои заключения. Теперь мне казалось совершенно ясным, что прот был доминирующей вторичной личностью, возникшей у мальчика из‑за неожиданной смерти отца, – травмы, которую первичная личность просто не в силах была сама пережить. Теперь становилось понятным, почему он (прот) выбрал роль инопланетянина: его (их) отец развил в нем интерес к звездам и возможной жизни на других планетах, и эта идея озарила мальчика перед самой смертью отца.
Но все это не объясняло необычного доминирования прота над первичной личностью. Вторичная личность, как правило, держится в тени, наблюдает и приступает к действию лишь тогда, когда первичная личность попадает в беду. Скорее всего какое‑то иное, более трагичное событие загнало первичную личность – назовем этого человека Пит – под плотный, защитный панцирь, из‑под которого Пит очень редко выбирается (если вообще выбирается). Я мог дать голову на отсечение, что это страшное событие произошло 17 августа 1985 года, в день последнего «прибытия» прота на Землю. Или, возможно, на день‑два раньше, если Питу понадобилось время, чтобы «вызвать» прота, или проту понадобилось время ответить на его зов.
Почему я раньше не догадался, что прот был вторичной личностью? Диагностировать «раздвоение личности» вообще задача не из легких, а у прота еще и не наблюдалось никаких связанных с этим расстройством симптомов, вроде головной боли, резких смен настроения, депрессии и целого ряда физических недугов. Кроме вспышек гнева во время шестой и восьмой бесед и приступа паники Четвертого июля, основная личность Пит ни разу себя не проявила. И наконец, меня просто сразила его столь редко встречающаяся комбинация: доминантная вторичная личность в бредовом состоянии и к тому же ученый, – такое совпадение просто за пределами реальности!
Но кто же эта первичная личность? Кто такой Пит? Он явно где‑то существует, укрывшись, как отшельник, в своем собственном теле, не желая выдавать ни своего имени, ни своего прошлого, лишь то, что он родился в 1957 году, в семье рабочего бойни, умершего в 1963 году, скорее всего где‑то в северо‑западной части США, и еще, что у него есть мать и две старшие сестры. Информации, конечно, кот наплакал, но все‑таки это может помочь полиции выяснить, откуда он. Строго говоря, нам надо было установить личность Пита, а вовсе не прота. Любые сведения о нем или о чем‑то, ему знакомом, могли помочь мне убедить прота признаться, кто он есть на самом деле.
Дата его «отбытия» теперь представала в совершенно ином свете. Одно дело – пациент объявляет о конце своей мании, совсем другое дело – доминантная личность исчезает, оставляя в беспомощном состоянии больного истерией, а то и чем‑то похуже. Если прот исчезнет до того, как мне удастся достучаться до Пита, у меня почти не будет шансов помочь ему.
Интересно, знает ли незагипнотизированный прот о Пите? Если нет, план остается прежним: с помощью гипноза медленно и осторожно подвести прота (Пита) ко времени трагического события (или событий), которое вынудило его отказаться от реального существования. Но даже если прот знает о Пите, гипноз все равно необходим: во‑первых, для того, чтобы облегчить ему процесс вспоминания, а во‑вторых, для того, чтобы установить непосредственный контакт с первичной личностью.
Но в таком подходе крылась дилемма. С одной стороны, мне нужно было поговорить с Питом как можно скорее. С другой стороны, разговор этот может преждевременно вынудить Пита заново пережить страшные минуты его жизни и нанесет ему такой удар, после которого он загонит себя под защитный панцирь еще глубже.

В следующий понедельник утром Жизель уже не казалась такой веселой, как обычно.
– Мой приятель в Шестом участке не нашел никаких сведений о человеке, пропавшем на северо‑западе в августе 1985 года, – сказала она, заглянул в свой красный блокнотик, тут же напомнивший мне любимый блокнот прота. – Шестнадцатого августа в маленьком городке в Монтане кто‑то убил мужчину, а потом покончил с собой, а восемнадцатого августа в Бойзе какой‑то тип сбежал со своей секретаршей, прихватив с собой сто пятьдесят тысяч долларов из фондов своей компании. Но ваш‑то парень жив, а не мертв, а тот, второй, который сбежал с секретаршей, все еще сидит в тюрьме штата Айдахо. Мой приятель расширит свой поиск, включив происшествия с января по июль 1985‑го, а потом распространит его на всю территорию США и Канады. Но пока он добьется результатов, может пройти немало времени.
Еще у меня есть приятельница в отделе исследований Нью‑Йоркской публичной библиотеки; и она сейчас в перерывах между работой разыскивает для меня происшествия, случившиеся в дни, близкие к семнадцатому августа. Я имею в виду, ищет газетные репортажи обо всем необычном, что случилось в тот период в Монтане, Айдахо, Вашингтоне и Орегоне. Но и она пока ничего не нашла. – Жизель закрыла блокнот. – Конечно, – добавила она, – не исключено, что вырос этот человек на северо‑западе, а потом куда‑то переехал…
Я рассказал Жизель об отце прота (Пита) и его работе на бойне.
– А‑а! – отозвалась она. – Интересно, сколько в Соединенных Штатах таких заведений?
– Не знаю.
– Я разузнаю, – бросила она на ходу.
– Подождите! – крикнул я ей вдогонку. – Он родился в 1957 году.
– Как вы это узнали? – требовательным тоном спросила она.
– У нась ест свой канали, милий фрейлен.
Жизель подскочила ко мне и поцеловала в губы (почти в губы). И я почувствовал себя снова тринадцатилетним.

* * *

После похорон моего отца мы с Карен стали неразлучны. Если бы это было возможно, мы бы поселились вместе. Мне особенно нравились ее пухлые розовые щечки, которые зимой, словно яблочки, покраснели и приобрели блеск. Но я целый год набирался храбрости, прежде чем отважился ее поцеловать.
Я тщательно изучал по кинофильмам, как это делается, и месяцами практиковался на тыльной стороне ладони. Но главная проблема была в том, что я не был уверен, хочет ли этого она. Не то чтобы Карен отворачивалась, когда наши лица были близко друг к другу, она просто никогда прямо не показывала свою в этом заинтересованность. В конце концов, я все‑таки решил, что надо это сделать. Судя по всем просмотренным мною фильмам, поступить иначе было, по меньшей мере, ненормально.
Мы сидели утром у нее дома, на диване, читали комиксы про утенка Дональда, и я не переставая об этом думал. Я знал, что целоваться надо вроде как наискосок, чтобы не стукнуться носами, и потому, только она повернулась ко мне, чтобы показать мне картинку, на которой племянник Дональда несет плакат с надписью: «Дюдя Дональд дюрак», – я ринулся в бой. И конечно же, промахнулся, что нередко случается при первом поцелуе и что только что случилось с Жизель перед тем, как она убежала.

* * *

В тот день, после полудня, я встретил Жизель в комнате для занятий физкультурой, где она оживленно беседовала с протом. На коленях у него спала Красотка. Оба они что‑то записывали в своих блокнотах, и прот, похоже, чувствовал себя в присутствии девушки вполне непринужденно. У меня не было времени побыть с ними, но позднее Жизель рассказала мне кое‑что из того, что они обсуждали. К примеру, они сравнивали КА‑ПЭКС с Землей. И в дерзкой попытке узнать, откуда прот был родом, Жизель спросила его, в каком месте на Земле он бы поселился, если бы смог выбирать. Она‑то надеялась, он скажет что‑нибудь вроде «Олимпия, штат Вашингтон» или назовет какой‑то другой город на северо‑западе. А он вместо этого сказал: «Швеция».
– Почему Швеция? – спросила она.
– Потому, что эта страна больше всего похожа на КА‑ПЭКС.
Потом они заговорили о том, кто, по мнению прота, больше всего похож на капэксиан. И прот назвал Генри Торо, Махатму Ганди, Альберта Швейцера, Джона Леннона и Джейн Гудалл.
– Представляете мир, населенный Швейцерами?! – воскликнула Жизель.
– А почему Джон Леннон? – спросил я.
– Вы когда‑нибудь слышали его песню «Представьте…».
Я сказал ей, что постараюсь найти эту запись. И тут она сказала то, что и мне приходило на ум:
– Знаете что? Мне кажется, он умеет говорить с животными!
Я сказал, что вполне могу в это поверить.
В тот день у меня не было на них времени – я спешил в четвертое отделение, куда упорно пробивался Рассел. Безумно расстроенный тем, что его последователи один за другим покидали его, находя теперь совет и утешение у прота, а также полным провалом своей попытки вернуть к активной жизни кататоников, он решил обратить в свою веру больных психопатией. Когда я вошел, медсестры пытались отправить Рассела назад в его отделение. Он же, стоя на цыпочках и прижимаясь к стальной двери, тянулся к маленькому, за стальной решеткой, окошку и выкрикивал:
– Да будут слова мои услышаны – не поддавайтесь обману! Потому что многие придут и возвестят: «Я – Христос», – и многие поддадутся обману!
Судя по всему, речи его не пропали даром, – из палаты явственно доносился смех. Но Рассел продолжал кричать, даже после того, как я стал настойчиво упрашивать его вернуться во второе отделение. Пришлось сделать ему укол торазина и отвести его в палату.
В тот же самый день случились еще два происшествия, на которые мне тогда следовало бы обратить более пристальное внимание. Во‑первых, мне доложили, что Хауи расспрашивал одного из практикантов, как делать трахеотомию. В конце концов, доктор Чакраборти объяснил ему, как это делается, предположив, что Хауи собирается показать Эрни, что, несмотря на печальную кончину его матери, совсем не трудно спасти человека, если он чем‑то подавился.
Второе происшествие случилось с Марией. Одна из ее личностей, страстная женщина по имени Никита, каким‑то образом проникла в третье отделение, и не успели ее там обнаружить, как она предложила себя Чокнутому. Но результат был тот же, что и с предписанной ему в свое время проституционной терапией. Столь неожиданно отвергнутая, Никита исчезла, и на ее месте появилась Мария. И хотя она вдруг оказалась бок о бок с ублажавшим самого себя голым мужчиной, она не впала в истерику, как того можно было ожидать. Вместо этого она стала за него молиться, похоже, с полным пониманием отнесясь к его отчаянному положению!
Но случилось и нечто более занятное: Чак подарил проту рисунок, в котором он обобщил свое отношение к человеческой расе. Как выяснилось, это была одна из его многочисленных попыток произвести впечатление на прота, чтобы тот взял его с собой на КА‑ПЭКС. Вот этот рисунок:

По чистому совпадению, этот рисунок почти в точности описывал нашего второго претендента на должность директора. Он явно не мылся неделями, а то и месяцами. Перхоть снежной пургой взметнулась с его головы и упала на плечи. Его зубы казались покрытыми лишаем. И точно так же, как и у предыдущего кандидата, доктора Чоута, который каждую минуту проверял свою ширинку, у этого нового претендента были прекрасные рекомендации.

БЕСЕДА ОДИННАДЦАТАЯ

Перед самым приходом прота на нашу следующую беседу я стоял у окна моего кабинета, наблюдая развернувшееся на лужайке соревнование по крокету. Кивком указав проту на корзинку с фруктами, я спросил его, в какие игры он играл, когда был мальчишкой.
– У нас на КА‑ПЭКСе нет никаких игр, – ответил он, уплетая сушеный инжир. – Они нам не нужны. Так же как и то, что вы называете «анекдотами». Я заметил, что люди часто смеются, даже над тем, что не смешно. Поначалу меня это озадачило, пока я не понял, до чего грустная у вас жизнь.
Я пожалел, что задал этот вопрос.
– Между прочим, на этом инжире налет от пестицидов.
– Почему вы так решили?
– Я вижу его.
– Видите? – Я совсем забыл о его «ультрафиолетовом» зрении. При том, что времени у нас было в обрез, я не мог удержаться и не спросить прота, каким он видит наш мир. И он минут пятнадцать описывал мне невероятную прелесть и красочность цветов, птиц и обычных камней, которые в его глазах переливались как драгоценные. Небо же сквозь призму его зрения представлялось ему ярко‑фиолетовой аурой. Создавалось впечатление, что необычайно приподнятое состояние прота было подобно тому, в котором находятся люди, принимающие те или иные психоделические препараты. Я подумал: не испытывал ли подобное состояние в свое время Винсент Ван Гог?
Пока прот мне подробно рассказывал о своих исключительных способностях, он положил на место «отравленный» плод и, выбрав себе другой, по вкусу, принялся тщательно его прожевывать, а я тем временем осторожно приступил к делу:
– В прошлый раз под гипнозом вы рассказали мне о своем друге, земном существе, о смерти его отца, о его коллекции бабочек и еще кое о чем. Вы это помните?
– Нет.
– Но у вас был такой друг?
– Да.
– Он все еще ваш друг?
– Конечно.
– А почему вы не рассказывали мне о нем раньше?
– Вы не спрашивали.
– Понятно. А вы знаете, где он сейчас?
– Он ждет. Я собираюсь взять его с собой на КА‑ПЭКС. Если, конечно, он все еще этого хочет. Он часто колеблется.
– А где ваш друг вас ждет?
– Он в безопасном месте.
– Вы знаете, где это?
– Разумеется.
– Можете мне сказать?
– Нетушки‑нет.
– Почему?
– Потому что он просил меня никому не рассказывать.
– Можете, по крайней мере, сказать мне, как его зовут?
– Простите, но не могу.
Учитывая сложившиеся обстоятельства, я решил пойти на риск.
– Прот, я хочу рассказать вам что‑то, чему вы, наверное, с трудом поверите.
– Что бы вы, люди, ни придумали, меня уже ничем теперь не удивишь.
– Вы и ваш друг – одно и то же лицо. То есть вы и он – две разные, не похожие друг на друга личности одного и того же человека.
Прот казался искренне потрясенным.
– Это полный абсурд.
– Это правда.
– Это одно из тех убеждений, которые ваши существа выдают за правду? – сказал он раздраженно, но не теряя контроля.
Я метил в десятку, но промахнулся. Я никак не мог доказать свое утверждение, и не было никакого смысла терять на это время. Когда он покончил с фруктами, я спросил его, готов ли он к гипнозу. Он кивнул, подозрительно взглянув на меня, но не успел я дойти до четырех, как он уже «заснул».
– В прошлый раз вы рассказали мне о вашем земном друге, начав со смерти его отца. Вы помните?
– Да.
Прот способен был вспомнить прошлые гипнотические сеансы, но только под гипнозом.
– Хорошо. Теперь я хочу, чтобы вы вернулись к вашему прошлому, но не такому далекому, как в предыдущий раз. Вы с вашим другом заканчиваете школу. Вы ученики двенадцатого класса. Что вы видите?
И тут прот вдруг ссутулился, принялся теребить свои пальцы и жевать воображаемую резинку.
– Я не кончал школу. Я вообще не учился в школе.
– Почему?
– У нас на КА‑ПЭКСе нет школ.
– А ваш друг? Он ходит в школу?
– Ходит, дурак такой. Никак не мог отговорить его от этого.
– Почему вы хотели отговорить его от этого?
– Вы что? Ходить в школу – это попусту терять время. Они там учат чушь какую‑то.
– Например, какую?
– Например что америка – великая страна, что она самая лучшая страна в мире, и, чтобы защитить свои свободы, надо воевать, и всякую другую муть.
– А ваш друг так же ко всему этому относится, как они?
– Ага. Он всему этому верит. Все они верят.
– Ваш друг сейчас рядом с вами?
– Да.
– Он нас слышит?
– Конечно. Он прямо тут.
– Можно мне поговорить с ним?
Снова заминка – пауза.
– Он не хочет.
– Если он передумает, вы мне об этом скажете?
– Наверное.
– Скажите по крайней мере, как его зовут.
– Ни за что.
– Ну, мы же должны его как‑то называть. А что, если назовем его Питом?
– Его так не зовут, но я не против.
– Хорошо. Он сейчас в последнем, двенадцатом классе?
– Ага.
– Какой это год?
– Девятьсот семьдесят четвертый.
– Сколько тебе лет?
– Сотня и семьдесят семь.
– А сколько Питу?
– Семнадцать.
– Он знает, что ты прилетел с КА‑ПЭКСа?
– Да.
– А как он это узнал?
– Я ему сказал.
– И как он на это реагировал?
– Он считает, что это здорово.
– Кстати, а как ты научился так хорошо говорить по‑английски? Он тебя научил?
– Не‑е. Это совсем не трудно. Вы бы попробовали векслджейджикьюзис/кей… мнс пт.
– А где ты приземлился, когда прибыл на Землю?
– Вы имеете в виду мое последнее путешествие?
– Да.
– В китае.
– Не в Заире?
– Зачем мне надо было приземляться в заире, когда КА‑ПЭКС смотрел прямо на китай.
– У тебя есть еще другие земные друзья? С тобой сейчас есть кто‑нибудь еще рядом?
– Кроме нас, деток, тут никого.
– А сколько вас, деток?
– Он да я.
– Расскажи мне что‑нибудь еще о Пите. Какой он?
– Какой он? Да так, парень ничего себе. Тихий такой. Больше помалкивает. Не такой умный, как я, да это на ЗЕМЛЕ и не важно.
– Не важно? А что важно?
– Важно только, чтобы ты был «хороший парень» и на физиономию не очень страшный.
– И он именно такой?
– Вроде бы.
– Можешь его описать?
– Могу.
– Опиши, пожалуйста.
– Он теперь отращивает длинные волосы. У него карие глаза. Он средних размеров. И на лице у него двадцать восемь прыщей, которые он все время мажет клирасилом.
– Его глаза чувствительны к яркому свету?
– Да вроде нет. А с какой стати они должны быть к нему чувствительны?
– А почему считается, что он хороший парень?
– Он часто улыбается, помогает ребятам поглупее выполнять домашнюю работу, а когда в школе проходят спортивные соревнования, расставляет скамейки на стадионе, и всякое такое. Он вице‑президент класса. Все его любят.
– Ты так это говоришь, будто не считаешь, что он этого заслуживает.
– Я его знаю лучше, чем кто другой.
– И по‑твоему, он не такой хороший, каким его считают.
– Он не такой хороший, каким кажется.
– В каком смысле?
– У него взрывной характер. Иногда он собой просто не владеет.
– Что же случается, когда он собой не владеет?
– Он становится злым. Пинает ногами что попало, все вокруг себя разбрасывает.
– Что же его злит?
– То, что ему кажется несправедливым, а поделать с этим ничего нельзя. Вы знаете, что я имею в виду.
Я был почти уверен, что знаю, о чем он говорит. Он имел в виду беспомощность и гнев, которые тот испытывал после смерти отца.
– Ты мог бы привести пример?
– Однажды он увидел, как парень постарше бил другого, помладше. Тот, старший был здоровый рыжий гад, которого все ненавидели. Он разбил тому, другому парнишке очки и, кажется, сломал ему нос. Но мой друг сделал из этого гада котлету. Я пытался остановить его, но он меня не слушал.
– А что же потом? Этот хулиган сильно пострадал? Он пытался свести с твоим другом счеты?
– Да нет, потерял пару зубов, и только. Больше всего он боялся, что мой друг всем расскажет, что случилось. А когда мой друг никому не рассказал, да еще велел тому, младшему, никому не рассказывать, они все трое стали лучшими друзьями.
– А что эти другие ребята думают о тебе?
– Они обо мне не знают.
– А хоть кто‑то, кроме твоего друга, знает о тебе?
– Ни единая душа.
– Хорошо. Давай вернемся к твоему другу. У него часто бывают эти приступы гнева?
– Не очень. А в школе почти никогда.
– А он злится когда‑нибудь на свою мать и сестер?
– Никогда. Он своих сестер видит редко. Они замужем и дома не живут. А одна вообще уехала.
– Расскажи мне о его матери.
– Она хорошая. Она работает в школе. В кафетерии. Зарабатывает она мало, но помногу работает в огороде и много чего консервирует. Еды им хватает, но, кроме еды, у них почти ничего нет. Она все еще платит по медицинским счетам его отца.
– Где они живут? Я имею в виду, у них дом или квартира? И что это за район?
– У них маленький дом с тремя спальнями. Такой же, как и у всех остальных на их улице.
– А что твой друг делает в свободное время? Кино? Книги? Телевизор?
– У них в городе только один кинотеатр. А телевизор у них старый и все время ломается. Мой друг много читает и любит гулять в лесу.
– Почему это?
– Он хочет стать биологом.
– А что у него с отметками?
– А что с ними должно быть?
– У него хорошие отметки?
– Хорошие и отличные. Могли бы быть и лучше. Спит он слишком много.
– А по каким предметам он лучше всего успевает?
– У него хорошо идут естественные науки и латынь. А математика и английский не то чтоб уж очень здорово.
– А спортом он занимается?
– Он в команде борцов.
– Он собирается идти в колледж?
– Еще несколько дней назад собирался.
– Что‑нибудь случилось? Какая‑то проблема?
– Да.
– Поэтому он тебя и вызвал?
– Да.
– Он теперь тебя часто вызывает?
– Случается.
– А в чем проблема? В деньгах? Но ведь есть стипендии. Или…
– Тут не так все просто.
– В чем же дело?
– У него девушка.
– И она не хочет, чтобы он шел в колледж?
– Не так все просто.
– Ты можешь мне рассказать, в чем дело?
Короткое молчание. Возможно, прот советовался с «другом».
– Она беременна.
– Понятно.
– Такое случается сплошь и рядом.
– И он считает, что должен на ней жениться?
– К сожалению, да. – Прот пожал плечами.
– «К сожалению», потому, что он не сможет пойти в колледж?
– Это, но еще и религиозные проблемы.
– В чем же религиозные проблемы?
– Она католичка.
– Ты не любишь католиков?
– Дело не в том, что я не люблю католиков или какую‑то иную группу, верящую в предрассудки. Я просто знаю, к чему это приведет.
– К чему же это приведет?
– Он осядет в том городишке с бойней, что прикончила его отца, и наплодит кучу детишек, с которыми никто не захочет дружить, потому что их мать католичка.
– А где этот городишко?
– Я же сказал вам: он не хочет, чтобы я вам это говорил.
– Я подумал, может быть, он поменял свое решение.
– Если уж он что решит, никто не может заставить его поменять это решение.
– Он, похоже, очень волевой человек.
– Когда это касается определенных вещей.
– Каких, например?
– Например, ее.
– Кого же это? Его девушки?
– Ага.
– Может быть, я туповат, но я все‑таки никак не возьму в толк, почему то, что она католичка, представляет такую серьезную проблему.
– Это потому, что вы там не живете. Ее семья поселилась в чужом стане.
– Разве с этой проблемой нельзя никак справиться?
– А как?
– Она может перейти в другую веру. Они могут куда‑то переехать.
– Об этом и речи быть не может. Она слишком привязана к своей семье.
– Ты ее ненавидишь?
– Я? Я никого не ненавижу. Единственное, что я ненавижу, так это цепи, которыми люди себя сковывают.
– Вроде религии.
– Религии, семейных обязанностей, необходимости зарабатывать на жизнь и всякое такое прочее. Все это тебя прямо душит, верно?
– Иногда. Но ведь мы должны научиться со всем этим жить, правда?
– Только не я!
– Почему же?
– У нас на КА‑ПЭКСе всей этой чуши просто нет.
– Ты скоро собираешься обратно?
– Теперь уже совсем скоро.
– На какое время ты обычно прилетаешь на Землю?
– Когда как. Обычно всего на несколько дней. Ровно на столько, сколько надо, чтобы вытащить его из неприятностей.
– Хорошо. А теперь слушай меня внимательно: я прошу тебя переместиться во времени на несколько дней вперед. Скажем, недели на две. Где ты сейчас?
– На КА‑ПЭКСе.
– Отлично. Что ты видишь?
– Лес, множество мягких приятных мест, где можно прилечь, фруктовые деревья, вокруг бродят всякие разные существа…
– Вроде того леса, где любит бродить твой друг?
– Нечто вроде этого, только никто его не рубит под корень, чтобы построить торговый центр.
– Расскажи мне немного о лесных растениях и животных у вас на КА‑ПЭКСе.
Мне интересно было узнать, разработал ли прот идею своей планеты еще в молодости или уже позднее. Пока он описывал мне флору и фауну КА‑ПЭКСа, я достал его дело и принялся читать информацию, которую он предоставил мне во время наших прошлых бесед – с пятой по восьмую. Я сверял названия зерновых культур, фруктов, овощей, животных и даже сведения о путешествиях со светом и о капэксианском календаре. Я не стану повторять своих вопросов и его ответов, скажу лишь одно: они подтвердили мое подозрение о том, что прот создавал и разрабатывал свой инопланетный мир годами. Например, на той стадии, что он находился теперь, он мог назвать только шесть видов зерна.
Прот уже собрался было отправиться в одну из капэксианских библиотек, как наше время истекло. Он спросил меня, не хочу ли я составить ему компанию, но я ответил, что, к сожалению, у меня важные дела.
– Многое теряете, – заметил он.
Я разбудил прота и до того, как он успел покинуть мой кабинет, спросил его, действительно ли он – как подозревали мы с Жизель – умеет разговаривать с животными.
– Конечно, – подтвердил прот.
– Вы умеете общаться со всеми нашими существами?
– Несколько сложно с homo sapiens.
– А умеете говорить с дельфинами и китами?
– Они ведь относятся к существам, верно?
– Как же вы это делаете?
– Вы, люди, считаете себя самыми умными из ЗЕМНЫХ существ. Так ведь?
– Да.
– Тогда яснее ясного, что другие существа говорят на гораздо более простом языке, чем вы, верно?
– Ну…
В руках у него вдруг появился блокнот и карандаш наготове.
– Если вы такие умные, а язык у них такой простой, как же это так получается, что вы не умеете с ними разговаривать?
Он ждал моего ответа. А ответа у меня, увы, не было.

Перед самым моим уходом домой Жизель вручила мне еще один безрадостный доклад из полиции. Ее знакомый полицейский составил список всех белых мужчин, рожденных с 1950 по 1965 год, исчезнувших в США и Канаде за последние десять лет. За этот период таких, разумеется, было тысячи, но никто из них ни капли не походил на прота. Одни были намного его выше, другие – лысые, третьи – голубоглазые, некоторые уже умерли, а иных нашли и востребовали. Если только прот не был переодетой женщиной или не был намного моложе или старше, чем выглядел, или не был человеком, чье исчезновение вообще не заметили, нашего пациента, можно считать, просто не существовало.
И еще Жизель скоро должна была получить список названий и месторасположений всех боен, которые действовали в пределах Северной Америки с 1974 по 1985 год.
– Те, что в больших городах или рядом с ними, можно исключить, – сказал я ей. – В его краях был всего один кинотеатр.
Жизель кивнула в знак согласия. Она казалась очень усталой.
– Пойду домой и буду спать два дня, – сказала она, зевая.
Если бы я мог себе такое позволить!

В ту ночь я никак не мог уснуть: лежал и пытался осмыслить события прошедшего дня. Почему, думал я в полудреме, нет никаких сведений об исчезновении Пита? И что толку в списке скотобоен, рассуждал я, если мы понятия не имеем, где эта бойня должна располагаться? И тут вдруг позвонил доктор Чакраборти.
– Эрни забрали в клинику. Его пытались убить!
– Что?! Кто пытался? – ахнул я.
– Хауи! – послышался в трубке леденящий душу ответ.
Я летел по шоссе и думал об одном: «Боже милосердный! Что я наделал?! Что бы ни случилось с Эрни, это моя вина. Я теперь в ответе и за это, и вообще за все, что происходит в нашей больнице». Эта была одна из самых страшных минут моей жизни. Но даже в эти тяжкие мгновения я как завороженный не мог оторвать глаз от сияющего города, от его огней, ярко мерцающих на фоне серо‑стального предрассветного неба, от его дерзкой ночной жизни, столь же оживленной, как и сорок лет назад, когда мы бессмысленно неслись с отцом в больницу. Тот же сверкающий небосклон, та же всеомрачающая вина.
Когда я добрался до больницы, Эрни все еще был в отделении «Скорой помощи». В коридоре меня встретил доктор Чакраборти со словами: «Не волнуйтесь, он в порядке».
И действительно, Эрни сидел – без всякой маски – на постели, заложив за голову руки, и улыбался.
– Эрни, как ты себя чувствуешь?
– Чудесно! Просто чудесно!
Я в жизни не видел такой улыбки. Она явно была ему к лицу.
– Господи, что же случилось?
– Мой добрый друг Хауи чуть не задушил меня до смерти. – Эрни откинул назад голову и захохотал, и тут я увидел у него на шее след от чего‑то, что, видно, было еще недавно завязано у него вокруг шеи. – Старый сукин сын. Ох, и люблю же я его!
– Любишь? Да он пытался тебя убить!
– Вовсе нет. Он заставил меня поверить, будто он пытается меня убить. Это было потрясающе! Я уснул. Знаете, как обычно, с привязанными руками и все такое. А он взял и завязал что‑то – не то платок, не то уж не знаю что – вокруг моей шеи, и я ни черта не мог поделать.
– Так, продолжай.
– Когда я перестал дышать и потерял сознание, он каким‑то образом водрузил меня на каталку и повез сюда, в клинику. Здесь меня быстро привели в чувство, и как только я очнулся, я тут же понял, что он со мной такое сделал.
– Что же, ты думаешь, он сделал? – спросил я и тут же, чтобы не расхохотаться, сказал сам себе: «Ну ты, брат, и психиатр!»
– Он преподал мне незабываемый урок.
– Какой же это?
– А тот, что смерть вовсе не страшна. Она даже приятна.
– Чем же?
– Вы знаете, как издавна еще говорили: перед смертью вся твоя жизнь проходит у тебя перед глазами? Так она действительно проходит! Но не вся, а только лучшие ее минуты! Я, например, снова стал ребенком. Это было замечательно! Со мной были мама, моя собака, все мои старые игрушки и игры, моя бейсбольная перчатка… Я словно заново проживал свое детство! Но это не был сон. Все это действительно со мной происходило! Такие воспоминания… Я и не знал, до чего прекрасно детство, пока заново его не пережил. А когда мне исполнилось девять, все началось сначала! И повторилось снова! А потом еще раз снова и снова! Это были самые счастливые минуты моей жизни!
И вот Эрни сидит передо мной, бледный, как застиранная простыня, и смеется над происшествием, от одной мысли о котором у него всю жизнь стыла кровь.
– Я теперь жду не дождусь, когда это и вправду случится!
Хауи отвели в четвертое отделение. Я дал ему возможность поволноваться день‑другой, прежде чем нашел время поговорить с ним. Я был на него сердит и не скрывал этого, а он сидел передо мной с сияющей улыбкой, точной копией ухмылки всезнайки прота. Уже в дверях на пути к себе во второе отделение Хауи обернулся и заявил:
– Прот сказал: еще одно задание, и я тоже вылечусь.
– Это мне решать, а не вам, черт подери! – крикнул я ему вслед.

Позднее в тот день одна из медсестер доложила мне, что Герцогиня уже несколько раз ходила есть в столовую вместе с другими пациентами. Она была шокирована и оскорблена всеми этими звуками отрыжки и пукания (в основном стараниями Чака), но, к ее чести, держалась молодцом.
Когда она впервые явилась в столовую, Бэсс вскочила с места с намерением ей прислужить. Но одного взгляда прота было достаточно, чтобы она тут же вернулась на свое место. Однако, как и прежде, Бэсс не прикасалась к еде, пока все остальные не заканчивали есть.
– Как же ему удалось уговорить ее пойти в столовую? – спросил я медсестру.
– Она хочет, чтобы он взял ее с собой, – последовал предсказуемый ответ. В голосе медсестры прозвучала зависть.

БЕСЕДА ДВЕНАДЦАТАЯ

Пока прот жевал персики и сливы, я заговорил с ним о Хауи и его заданиях. Я объяснил проту, что его первое задание (найти «птицу счастья») оказало положительное влияние не только на самого Хауи, но и на все отделение. Однако второе задание, хотя в конечном счете и принесло успех, все‑таки было проблематичным. Я спросил прота, придумал ли он для моего пациента еще какие‑нибудь задания.
– Еще одно, последнее.
– Вы не против сказать мне какое?
– Это испортит весь сюрприз.
– По‑моему, за последнее время сюрпризов у нас предостаточно. Вы можете гарантировать, что это задание не причинит никому вреда?
– Если он с ним справится, это будет праздник для всех, включая вас.
В этом я несколько сомневался, но его уверенность в себе подавила мои сомнения.
Однажды мой отец лег на пол в гостиной и сказал мне, чтобы я по нему проехался. Он хотел, чтобы я оттолкнулся от его коленей, перекувырнулся по его телу и приземлился у него за головой. Затея казалась самоубийственной. «Доверься мне», – сказал он. Итак, отдав жизнь в его руки, я перекувырнулся и с его помощью чудодейственным образом приземлился на ноги. Но больше я ни разу в жизни этого не делал. Когда прот говорил мне о последнем задании Хауи, глаза его смотрели на меня точно с таким же – «доверься мне» – выражением. И вот на такой ноте началась наша двенадцатая беседа.
Лишь только я начал считать, как прот тут же погрузился в глубокий транс. Я спросил его, слышит ли он меня.
– Конечно, – отозвался он.
– Хорошо. Теперь давайте вернемся к 1979 году. К 1979‑му на Земле. Рождество, 1979 год. Где вы и что вы видите?
– Я на ПЛАНЕТЕ ТЕРСИПИОН, которая в том, что вы называете СОЗВЕЗДИЕМ БЫКА. Вокруг меня все оранжевое и зеленое. Это просто здорово! Это потрясающе! Флора в этом МИРЕ, в отличие от ЗЕМЛИ и КА‑ПЭКСа, не содержит хлорофилла. Вместо этого световые лучи поглощаются пигментом, сходным с тем, что находится в ваших красных водорослях. А небо зеленое потому, что в состав атмосферы входит хлор. Вокруг множество презанятнейших существ, большинство из которых вы бы назвали насекомыми. Некоторые из них крупнее ваших динозавров. К счастью, все они довольно‑таки медлительны, но вы должны…
– Прот, простите меня. Я с радостью послушаю ваш рассказ об этой планете и всех прочих местах, где вы побывали, но в данную минуту мне хочется, чтобы мы сосредоточились на ваших путешествиях на Землю.
– Все, что ни прикажете. Но вы же меня спросили, где я был и что я делал в Рождество 1979‑го.
– Да, но только для того, чтобы начать разговор. Сейчас же я попрошу вас перенестись вперед во времени и рассказать о вашем следующем посещении Земли. Можете?
– Конечно. Хм… Значит, так. В январе? Нет, тогда я все еще был на ТЕРСИПИОНЕ. В феврале? Нет, я уже вернулся на КА‑ПЭКС и учился играть на патюзе, впрочем, виртуозности на нем я никогда не добьюсь. Скорее всего, это было в марте. Да, это действительно был март, чудное время в вашем северном полушарии, когда лед в реках тает, а из земли показываются крокусы и подофиллы.
– Это март 1980‑го?
– Так точно.
– Он вас вызвал?
– Не то чтобы с какой‑то определенной целью. Просто время от времени ему хочется с кем‑то поговорить о том о сем.
– Расскажите мне о нем. Что он за человек? Он женат?
– Да, он женился на девушке, с которой был знаком… Да я вам уже об этом рассказывал, верно?
– Девушка, католичка, которая забеременела в тот год, когда они кончали школу?
– Ну и память! Она все еще католичка, но уже не беременная. Это было пять с половиной лет назад.
– Я забыл, как ее зовут.
– А я вам никогда этого не говорил.
– А сейчас можете сказать?
Наступила долгая задумчивая пауза, во время которой прот, похоже, изучал мою стрижку (или, вернее, ее отсутствие), а потом очень тихо он произнес:
– Сара.
– Кто у них родился, сын или дочь? – воскликнул я, едва сдерживая ликование.
– Да.
– Я имел в виду: кто же именно?
– Вам, доктор брюэр, надо заняться своим чувством юмора. Дочь.
– Так что, ей сейчас примерно пять?
– На будущей неделе ее день рождения.
– А кроме нее, у них есть другие дети?
– Нет. У Сары нашли эндометриоз, и ей удалили матку. Такая глупость.
– Потому что она была так молода?
– Нет, потому что для этой болезни есть простейшее лечение и ваши доктора могли бы давным‑давно до него додуматься.
– Вы не против назвать мне имя их дочери? Или это секрет?
После минутного колебания прот ответил:
– Ребекка.
Когда он выдал мне это имя с такой легкостью, я подумал: а вдруг Пит смягчился и решился позволить проту назвать мне его настоящее имя? Наверное, он начал мне доверять! Но прот, похоже, предугадал мой вопрос.
– Даже не мечтайте, – бросил он.
– Не мечтайте о чем?
– Он вам этого ни за что не скажет.
– Но почему? Может он хотя бы сказать мне, почему?
– Нет.
– Почему?
– Потому что вы воспользуетесь ответом, чтобы на нем отыграться.
– Ладно. Тогда ответьте мне на такой вопрос: они живут в том же городе, где он родился?
– И да и нет.
– Не могли бы вы пояснить свой ответ?
– Они живут в вагончике, за чертой города.
– Как далеко от города они живут?
– Недалеко. На стоянке вагончиков. Но они собираются купить дом подальше, в сельской местности.
И тут я решил пустить пробный шар.
– А у них есть поливалки?
– Что?
– Поливалки для газона.
– На стоянке вагончиков?
– Ну ладно. Они оба работают?
Рот его слегка скривился, будто у него вдруг схватило живот.
– У него, как вы это называете, работа на полную ставку. А она подрабатывает шитьем детской одежды.
– А где работает ваш друг?
– Там же, где работали его отец и дед. Почти единственное место в городе, где есть работа, если ты, конечно, не работник банка и не продавец.
– На скотобойне?
– Да, сэр. Старая мясная лавка.
– А что он там делает?
– Он там сшибальщик.
– Что значит сшибальщик?
– Сшибальщик – это тот, кто бьет коров по голове, чтобы они особо не мучились, когда им перерезают глотки.
– Ему нравится его работа?
– Вы шутите?
– А чем еще он занимается? Дома, например?
– Да особо ничем. Вечером, когда дочка ляжет спать, почитает газету. По выходным возится со своей машиной и смотрит телевизор, как и все остальные в городе.
– А он ходит, как прежде, в походы?
– Саре хотелось бы, чтобы он ходил, но он не ходит.
– Почему.
– Его это угнетает.
– А бабочек он все еще собирает?
– Он давным‑давно выбросил свою коллекцию. В вагончике для нее нет места.
– Он жалеет о том, что женился и растит ребенка?
– Нет, что вы. Он, как вы выражаетесь, очень предан и жене, и дочке.
– Расскажите мне о его жене.
– Веселая. Энергичная. Ограниченная. Как и большинство домохозяек.
– А дочь?
– Вылитая копия матери.
– Они ладят друг с другом?
– Они все боготворят друг друга.
– У них много друзей?
– Ни одного.
– Ни одного?
– Я же говорил: Сара – католичка, а городок маленький…
– И что, никогда ни с кем не видятся?
– Только с ее семьей. И его матерью.
– А с его сестрами?
– Одна живет на аляске. А другая такая же, как все остальные в городе.
– Вы думаете, он ее ненавидит?
– Он никого не ненавидит.
– А есть у него приятели?
– Ни одного.
– А как насчет того хулигана и того парнишки, за которого он вступился?
– Один – в тюрьме, другого убили в Ливане.
– И он никогда не заглядывает после работы в кабачок, выпить пива с другими ребятами‑сшибальщиками?
– Теперь уже нет.
– А раньше заходил?
– Раньше заглядывал: выпивал кружку‑другую, шутил со всеми. Но стоило ему пригласить кого‑то из них на ужин, как они находили любые предлоги, чтобы отказаться. И никто ни разу не пригласил его на барбекю или на что другое. Так что вскоре он смекнул, что к чему. Теперь они почти все время проводят в вагончике. Я предупреждал его, что так оно и будет.
– Похоже, им совсем одиноко.
– Да в общем‑то нет. У сары миллион братьев и сестер.
– А теперь они собираются купить дом?
– Может быть, купить. А может, построить. Им там приглянулся один участок в несколько акров. Это часть фермы, которую кто‑то поделил на участки. На нем пара акров леса и речушка. Чудное местечко. Напоминает мне мою родину, если не считать речки.
– Передай ему, что я надеюсь, им этот участок достанется.
– Обязательно передам. Только он все равно не скажет вам своего имени.
И тут в комнату ворвалась миссис Трекслер, задыхаясь и неистово шепча, что в психопатическом отделении страшный переполох: кто‑то похитил Жизель! Я велел миссис Трекслер не говорить больше ни слова, с неохотой вывел прота из состояния гипноза, оставил его на ее попечение и ринулся на четвертый этаж.
Жизель! Что я только не пережил за те несколько минут, что спускался на этаж ниже. Я испытывал, наверно, ничуть не меньший ужас, чем если бы в руки этого безумца попали моя Эбби или Дженни. Я так и видел Жизель перед собой, свернувшуюся клубком в моем кресле, слышал ее детский голос и чувствовал нежный, сосновый запах ее волос. Жизель! И это все моя вина. Позволить беспомощной девочке разгуливать по коридорам психиатрической больницы! Я настойчиво отгонял от себя образ этого злодея, волосатыми руками обхватывающего ее шею, а может, творящего что‑то и похуже…
Я влетел в четвертое отделение. А там одни преспокойно бродили по коридору, другие мило друг с другом болтали, а третьи уже возвращались к своим повседневным делам. Я не мог поверить своим глазам: никто из них ничуть не казался озабоченным. В мозгу у меня так и заколотилось: что же это за люди?
Похитителя звали Эд. Это был красивый белый мужчина пятидесяти лет, который, свихнувшись, шесть лет назад на стоянке автомобилей торгового центра из винтовки уложил на месте восемь человек. До этого случая Эд был успешным биржевым маклером, примерным мужем и отцом, спортивным болельщиком, старостой в своей церкви, прекрасным игроком в гольф и все такое прочее. Но после этой истории, даже при том, что он регулярно принимал лекарства, время от времени в мозгу его повышалась электрическая активность, и он, потеряв над собой контроль, бросался к стене своей палаты и колотил по ней что есть силы – до окровавленных кулаков и полного измождения.
Однако оказалось, что похитил он вовсе не Жизель, а Красотку.
Я так никогда и не выяснил, что произошло: то ли миссис Трекслер оговорилась, то ли я ее не расслышал, – и все это время страшно волновался за Жизель. Так или иначе, но случилось следующее: котенок каким‑то образом забрел в психопатическое отделение, и когда санитары вошли в палату Эда забрать в стирку его грязное белье, Красотка проникла вслед за ними. Не успел никто оглянуться, как Эд уже молотил по железным прутьям дверного окошка и, угрожая свернуть котенку шею, требовал поговорить с «парнем из космоса».
Оказавшийся рядом со мной Виллерс тут же не преминул мне напомнить, что он всегда был против того, чтобы держать в отделениях животных, и, наверное, он был прав: если б не котенок, такое бы никогда не случилось. Более того, если, не дай Бог, пострадает котенок, последствия для Бэсс и других пациентов могут быть самые удручающие. Я решил, что Эд нас просто шантажирует – он не был в фазе жестокости. И тем не менее, я не видел никаких веских причин отказать ему в беседе с протом. Я попросил Бетти послать за ним и тут обнаружил, что прот уже стоит рядом. Похоже, он просто шел следом за мной.
Ему не надо было объяснять, что произошло. Единственное, что я его попросил сделать, – это уверить Эда, что никаких репрессий по отношению к нему не последует, если только он отпустит Красотку. Потребовав, чтобы его никто не сопровождал, прот двинулся к палате Эда. Я предполагал, что говорить они будут через решетчатое окно, но тут дверь распахнулась, и прот влетел в палату, с шумом захлопнув за собой дверь.
Пару минут спустя я нерешительно подошел к двери и заглянул в палату. Оба они стояли у дальней стены и тихо беседовали. О чем они говорили, слышать я не мог, но видел, как Эд нежно гладит Красотку. Он взглянул в мою сторону, и я отпрянул.
Наконец прот вышел из палаты, но котенка у него в руках не было. Как только я убедился, что охранник запер дверь в палату Эда, я повернулся к проту, озадаченный. Не дожидаясь моего вопроса, он сказал:
– Он ее не обидит.
– Откуда вам это известно?
– Он мне это пообещал.
– Хм. А что еще он вам сказал?
– Сказал, что хочет лететь со мной на КА‑ПЭКС.
– А вы что?
– Сказал, что не могу взять его с собой.
– И как он на это реагировал?
– Он был разочарован, пока я не сказал ему, что еще вернусь и тогда заберу его.
– И это его устроило?
– Он сказал, что подождет, пусть только ему разрешат оставить у себя котенка.
– Но…
– Не волнуйтесь, он его не обидит. И вообще, он не причинит вам больше никаких неприятностей.
– Почему вы с такой уверенностью это утверждаете?
– Да потому, что он считает так: если он причинит котенку зло, я за ним не вернусь. На самом деле я бы все равно за ним вернулся, но он этого не знает.
– Вернулись бы? Но почему?
– Потому что я ему обещал. Между прочим, – добавил прот, вышагивая рядом со мной, – вам придется найти еще несколько пушистых существ для других отделений.

А вот каким было последнее задание Хауи. Без всякого предупреждения, мгновенно отозваться на просьбу прота и сделать все, что он ни попросит.
Дня два Хауи носился со скоростью тахиона из библиотеки в свою комнату и обратно в библиотеку – тот самый прежний Хауи. Он не спал сорок восемь часов. Читал Сервантеса, Шопенгауэра, Библию. Но вдруг, пролетая мимо окна комнаты отдыха, в которое он в свое время увидел «синюю птицу», Хауи замер и тут же уселся на тот самый памятный подоконник. И принялся сначала хмыкать, а потом гоготать. Вскоре уже смеялось все отделение, возможно, кроме Бэсс, а потом и вся больница, включая персонал. До всех дошла абсурдность задания прота – готовность ко всему, что только не случится.
– Какая нелепость пытаться подготовить себя ко всему в жизни, – сказал мне Хауи, когда позднее мы стояли вместе на лужайке. – Что случается, то случается, и с этим уже ничего не поделаешь.
Прот в это время стоял возле стены и внимательно изучал подсолнух. Интересно, подумал я, что он видит в нем такого, чего мы не видим?
– Так что же теперь будет с твоим заданием? – спросил я Хауи.
– Que sera, sera, – просвистел он и, откинув голову, подставил лицо теплым лучам солнца. – Пойду, пожалуй, подремлю.
Я предложил Хауи подумать о возможности его перевода в первое отделение.
– Подожду, пока Эрни будет готов.
Но проблема была в том, что Эрни не хотел никуда уходить. На последнем собрании персонала я предложил перевести Эрни в первое отделение. С момента «излечения» следы его разрушительной фобии совершенно исчезли: ни защитной маски, ни жалоб на еду, ни ночных связываний, ни спанья на полу. Он практически проводил все свое время с другими пациентами, особенно с Бэсс и Марией. Он уже научился распознавать всевозможные «я» последней, запоминал их имена и характеры и терпеливо ждал появления настоящей Марии, а когда та появлялась, прилагал все старания, чтобы она подольше не исчезала, ненавязчиво поддерживая ее увлечение шитьем и макраме. Стало совершенно очевидным, что у Эрни талант помогать другим, и я стал уговаривать его пойти получить профессию в сфере медицины или социальной помощи. На что он мне ответил: «Но ведь здесь еще столько всего надо сделать».
Примерно в это же время Чак организовал конкурс на лучшее эссе, победитель которого получал право лететь с протом семнадцатого августа. По плану все работы должны были быть представлены к десятому августа, за неделю до «отбытия» прота, – дата, приближавшаяся с неумолимой быстротой. Прот явно согласился прочесть все эссе к семнадцатому числу. Кое‑кто из персонала заметил, что пациенты второго отделения в последние две недели совсем притихли, каждый из них отсаживался в сторонку, долго и напряженно о чем‑то думал, а потом, склонясь над листом бумаги, что‑то записывал. Единственные, кто не собирался лететь на КА‑ПЭКС, были Эрни и Бэсс. Эрни – потому, что у него и здесь было полно работы, а Бэсс – потому, что считала себя недостойной бесплатного путешествия. И конечно, Рассел, назвавший этот конкурс «дьявольской затеей».

БЕСЕДА ТРИНАДЦАТАЯ

С тех пор как моя дочь Эбби в пятнадцать лет сбежала в Техас с гитаристом, она стала вегетарианкой. Эбби ни за что не станет носить меха и уже многие годы не признает использование животных в медицинских исследованиях. Много раз я пытался объяснить ей, какую пользу это приносит человечеству, но она и слышать меня не хочет. Ее стандартный ответ был всегда таков: «Объясни это мертвым собакам». Но в последние годы мы этой темы вообще не касаемся.
Как‑то раз Эбби дала мне магнитофонную запись песни китов. В начале нашей тринадцатой беседы, пока прот вгрызался в арбуз, я запустил эту запись. Он вдруг замер и склонил голову набок – в точности как наша Ромашка, когда мы ей дали послушать эту пленку. К концу пленки прот улыбался шире, чем когда‑либо. Изо рта его торчал кусок арбузной корки.
– Вы что‑нибудь из этого поняли? – спросил я.
– Конечно.
– Что это было? Это их способ общения?
– А вы что думаете, это были кишечные газы?
– И вы можете мне сказать, о чем они говорили?
– Конечно.
– Ну?
– Они передавали друг другу различные сложные навигационные данные, сведения о температуре и солености воды, о типах морских существ, пригодных для питания, и их месторасположении, и много всякого другого, включая поэзию и искусство. И это было очень образно и эмоционально, а по‑вашему, наверное, «сентиментально» и малозначительно.
– А вы могли бы мне все это перевести дословно?
– Мог бы, но не буду.
– Почему же?
– Потому что вы используете это против них.
Меня несколько рассердило, что на меня лично взвалили ответственность за истребление китов на земном шаре, но я не нашелся что на это ответить.
– И еще там было послание всем другим существам этой ПЛАНЕТЫ. – Прот умолк и, искоса взглянув на меня, откусил от фрукта очередной кусок.
– Ну? Так вы мне скажете, что это было за послание? Или будете и это держать в секрете?
– Они говорят: «Давайте будем друзьями». – Прот доел дыню, сосчитал: – Раз‑два‑три‑четыре‑пять», – и в мгновение ока отключился.
– Вам удобно? – спросил я его, сообразив, что он уже сам себя загипнотизировал.
– Превосходно, мой уважаемый господин.
– Хорошо. – Я глубоко вздохнул. – А теперь я назову определенную дату и хочу, чтобы вы вспомнили, где вы были и что вы делали в тот день. Это понятно?
– Yawohl.
– Отлично. – Я весь напрягся. – Дата – семнадцатое августа 1985 года.
Ни шока, никаких других эмоций.
– Да. – Вот и все, что он сказал.
– Где вы сейчас?
– На КА‑ПЭКСе. Собираю себе на обед кропины.
– Кропины?
– Кропины – это такие грибы. Вроде ваших трюфелей. Большие такие трюфели. Пальчики оближешь. Вы любите трюфели?
И хотя я сам затеял этот разговор, я никак не мог понять, зачем он в такую минуту задает эти пустые вопросы.
– Я никогда не ел трюфелей. Но давайте продолжим, хорошо? Что еще происходит? Какие‑нибудь вызовы с Земли?
– Представьте себе, прямо сейчас получил вызов, и тут же отправляюсь.
– А что вы почувствовали, когда пришел вызов?
– Я ему нужен. Я почувствовал, что я ему нужен.
– Сколько времени у вас займет добраться до Земли?
– Нисколько. Видите ли, при скорости тахиона время идет вспять, таким образом…
– Спасибо. Вы уже мне все объяснили про полеты со светом.
– Странно, я совершенно этого не помню. Но тогда вы должны знать, что такой полет не занимает ровно никакого времени.
– Да, да. Я просто забыл. Итак, вы теперь на Земле?
– Да. В заире.
– В Заире?
– В эту минуту он обращен в сторону КА‑ПЭКСа.
– А теперь вы направляетесь…
– А теперь я с ним.
– С вашим другом?
– Да.
– Где вы? Что происходит?
– Возле реки за его домом. Темно. Он раздевается.
– Он вызвал вас на Землю, чтобы пойти с вами ночью поплавать?
– Нет. Он пытается покончить с собой.
– Покончить с собой? Почему?
– Потому что случилось что‑то ужасное.
– Что же случилось?
– Он не хочет об этом говорить.
– Черт побери! Я же хочу ему помочь.
– Он это знает.
– Тогда почему же он не хочет мне рассказать?
– Ему очень больно и стыдно. Он не хочет, чтобы вы знали.
– Но я не смогу помочь ему, если он не расскажет мне, что случилось.
– Он это тоже знает.
– Тогда почему…
– Потому что тогда вы узнаете то, что даже он не хочет знать.
– А вы знаете, что случилось?
– Нет.
– Разве он не рассказывает вам обо всем, что с ним происходит?
– Теперь уже нет.
– Тогда, может быть, вы ему поможете? Если вы уговорите его рассказать мне, что произошло, это будет первым шагом, который поможет ему справиться со случившимся.
– Нет.
– Почему?
– Разве вы не помните? Он не хочет об этом говорить.
– Но время у него на исходе!
– Время для всех на исходе.
– Хорошо. Что сейчас происходит?
– Его несет по течению. Он тонет. Он хочет умереть. – Прот произнес это совершенно бесстрастно, словно был не более чем равнодушным наблюдателем.
– Вы можете его остановить?
– Что я могу сделать?
– Вы можете с ним поговорить! Можете помочь ему!
– Если он хочет умереть, он имеет на это право, вы не согласны?
– Но ведь он ваш друг. Если он умрет, вы никогда его больше не увидите!
– Да, я его друг. Поэтому я и не вмешиваюсь.
– Ладно. Он еще в сознании?
– Едва ли.
– Но он еще в воде?
– Да.
– Еще есть время. Помогите же ему, ради Бога!
– В этом нет нужды. Поток вынес его на берег. Он выживет.
– Как далеко унес его поток?
– Примерно с милю.
– Что он сейчас делает?
– Кашляет. Наглотался воды. Но он уже приходит в себя.
– И вы рядом с ним?
– Так же близко, как сейчас к вам.
– Вы можете с ним поговорить?
– Я‑то могу, но он не станет говорить со мной.
– Что он сейчас делает?
– Просто лежит. – И тут прот снял с себя рубашку и положил ее на пол перед собой.
– Вы его укрыли?
– Он весь дрожит. – Прот лег на ковер рядом с рубашкой.
– Вы легли рядом с ним?
– Да. Мы сейчас будем спать.
– Хорошо, спите. А теперь я попрошу вас перенестись вперед во времени, в следующее утро. Солнце встало. Где вы сейчас?
– Все еще там, лежим.
– Он спит?
– Нет. Просто не хочет вставать.
– Он о чем‑нибудь говорил ночью?
– Нет.
– А вы ему что‑нибудь сказали?
– Нет.
– Хорошо. Сейчас наступает вечер. Где вы?
Прот поднялся и снова сел в свое кресло.
– В заире.
– В Заире? Как вы попали в Заир?
– Это непросто объяснить. У света есть определенные…
– Я имел в виду: почему вы туда вернулись? Ваш друг вместе с вами?
– Мне показалось, что это очень красивая страна. Я подумал, что путешествие может его несколько взбодрить.
– Вы ему это сказали?
– Да. Я сказал: «Давай смотаемся отсюда».
– А он что ответил?
– Ничего.
– Так что, теперь вы в Заире?
– Да.
– Вы оба?
– Да.
– Что вы сейчас будете делать?
– Знакомиться со здешними существами.
– А потом?
– Двинемся в другое место.
– Хорошо. Прошло шесть месяцев. Семнадцатое февраля 1986 года. Где вы?
– В египте.
– Все еще в Африке?
– Это большой материк. По крайней мере по ЗЕМНЫМ стандартам.
– Ваш друг все еще с вами?
– Конечно.
– А какими деньгами вы пользовались во время этого путешествия?
– Никакими. Мы просто брали то, что нам было нужно.
– И никто не возражал?
– Мы объясняли, кто мы такие, и никто не возражал.
– Ладно. Прошел год с тех пор, как вы ушли с той реки. Семнадцатое августа 1986 года. Где вы сейчас?
– В швеции.
– Вам там нравится?
– Очень. Люди тут больше, чем где бы то ни было, похожи на КАПЭКСиан.
– В каком смысле?
– Они менее воинственны и более терпимы к своим соплеменникам, чем в тех странах, где мы побывали.
– Семнадцатое августа 1987 года.
– Саудовская аравия.
– Семнадцатое августа 1988 года.
– Квинсленд, австралия.
– Семнадцатое августа 1989 года.
– Боливия.
– Семнадцатое октября того же года.
– Соединенные штаты. Индиана.
– Семнадцатое декабря.
– Нью‑Йорк.
– Семнадцатое февраля 1990 года.
– Психиатрическая больница лонг‑айленда.
– Семнадцатое мая.
– Манхэттенский психиатрический институт.
– В настоящее время.
– То же знакомое место.
– И ваш друг все это время с вами не разговаривал?
– Ни единого слова.
– А вы пытались с ним говорить?
– Время от времени.
– Можно я попробую?
– Пробуйте себе на здоровье.
– Мне нужно его имя. Мне будет намного легче, если я буду знать, как мне к нему обратиться.
– Этого я сделать не могу. Но я могу дать вам подсказку. Он умеет летать.
– Летать? Его зовут Фрэд?
– Бросьте, доктор, вы способны на большее. Неужели, кроме самолетов, ничего не приходит на ум?
– Он птица? У него имя птицы?
– Очко!
– Хм, хм… Дональд? Вуди? Джонатан Ливингстон?
– Но ведь это не настоящие птицы, джин, верно?
– Мартин? Джей?
– Становится те‑е‑епле‑е‑е‑е‑е‑е!
– Робин? Роберт?
– Отлично сработано, доктор брюэр. Остальное в ваших руках.
– Спасибо. Я хотел бы поговорить с ним прямо сейчас. Вы не против?
– С какой стати? – Неожиданно прот (Роберт) обмяк в своем кресле. Руки его безвольно упали вдоль туловища.
– Роберт?
Молчание.
– Роберт, это доктор Брюэр. Мне кажется, я могу вам помочь.
Молчание.
– Роберт, послушайте меня. Вы пережили страшный шок. Я понимаю вашу боль и ваше страдание. Вы меня слышите?
Молчание.
И тут я решил пойти на риск. Зная прота и от него зная кое‑что о Роберте, я никак не мог отбросить мысль о том, что даже если он действительно убил или покалечил кого‑то, это почти наверняка был несчастный случай, а еще вероятнее, самозащита. Все это, конечно, было не более чем мои домыслы, но это было все, чем я тогда располагал.
– Роберт, послушайте меня. То, что с вами случилось, могло случиться с кем угодно. Этого не надо стыдиться. Это естественная, запрограммированная у людей реакция. Это в наших генах. Вы понимаете? То, что вы сделали, мог совершить любой. И любой в состоянии понять то, что вы сделали и почему вы это сделали, и простить. Я хочу, чтобы вы это поняли. Если вы подадите мне знак, что вы меня слышите, мы сможем об этом поговорить. Нам пока не надо говорить о том, что случилось. Мы будем говорить только о том, как помочь вам справиться с вашим горем и ненавистью к самому себе.
Вы не хотите говорить со мной? Вы не хотите, чтобы я вам помог?
Несколько минут мы сидели молча: я ждал, когда Роберт хотя бы едва заметным жестом даст мне знать, что он услышал мой призыв. Но у него на лице не дрогнул ни единый мускул.
– Я хочу, чтобы вы обо всем этом поразмыслили. А через неделю мы поговорим, хорошо? Пожалуйста, доверьтесь мне.
Молчание.
– А теперь я хочу поговорить с вашим другом.
Мгновение, и передо мной снова был прот: глаза широко раскрыты, улыбка до ушей.
– Приветик, джини. Давненько не виделись. Как делишки?
И мы поговорили немного о наших первых встречах в мае, которые, как выяснилось, он помнил до мельчайших подробностей, словно в голове у него работал магнитофон.
Я вывел прота из состояния гипноза и отправил его назад во второе отделение. Он был, как обычно, в прекрасном настроении и не помнил абсолютно ничего из того, что только что произошло.

В тот же день, после полудня, в нашей лекционной комнате проводился семинар, но я из того, что на нем говорилось, не слышал ни слова. Я обдумывал, как бы увеличить число моих бесед с протом (Робертом). К сожалению, в конце этой недели и в начале следующей у меня были важные дела в Лос‑Анджелесе, назначенные еще несколько месяцев назад, отменить которые было просто невозможно. Но я подозревал, что и дюжины бесед будет недостаточно. Чтобы во всем этом разобраться, может быть, не хватит и сотни. И хотя теперь я знал его имя, я не был уверен, что это существенно поможет нам в наших поисках. Правда, то, что случилось, обнадеживало в другом плане: появилась трещина в броне, намек на то, что Роберт готов идти нам навстречу и помочь собственному выздоровлению. Но оставалось всего две недели до «отбытия» прота. Если мне до этого времени не удастся до него достучаться, будет уже поздно.

– Его зовут Роберт «такой‑то», – сказал я Жизель после семинара.
– Отлично! Сейчас проверю мой список.
Жизель склонилась над длинной компьютерной распечаткой. Ее профиль был само совершенство, вроде тех, что используют в рекламах.
– А вот есть один! Правда, этот парень исчез в апреле 1985‑го, и ему тогда было шестьдесят восемь. Постойте! Вот еще один! И он исчез в августе! Ой, нет, ему тогда было только семь лет. Значит, сейчас ему двенадцать. – Она с грустью посмотрела на меня. – Это были единственные два Роберта.
– Этого я и боялся.
– Он должен где‑то быть! – взвыла она. – Где же должны быть сведения о его существовании? Мы наверняка что‑то упустили. Какую‑то важную подсказку…
Жизель вскочила на ноги и принялась расхаживать взад‑вперед по моему кабинету. И тут на глаза ей попалась стоявшая у меня на столе фотография моей семьи. Жизель стала расспрашивать меня про мою жену: где мы познакомились и всякое такое прочее. Я рассказал о том, когда я познакомился с Карен, и немного о детях. Тогда она снова села и рассказала мне о себе то, чего прежде не рассказывала. Я не хочу вдаваться в подробности, но Жизель была близко знакома со многими знаменитыми журналистами и спортсменами. Однако суть была в том, что, несмотря на то, что у нее было множество друзей‑мужчин, она так и не вышла замуж. Я не решился спросить ее почему, но она сама ответила на мой немой вопрос:
– Потому что я идеалистка, во всем ищу совершенства, и вообще, у меня тьма недостатков. – Взгляд ее унесся в далекое прошлое. – И я ни разу не встретила человека, которому могла бы отдаться целиком и полностью.
Тут она повернулась ко мне. В порыве беспомощного эгоизма я с уверенностью подумал: сейчас она скажет «до сегодняшнего дня». Руки мои почему‑то потянулись к галстуку.
– И вот теперь я его теряю. – Голос ее звучал жалобно. – И ничего уж тут не поделаешь!
Она влюблена в прота!
Сраженный разочарованием, смешанным с облегчением, я, не задумываясь, выпалил глупость:
– У меня есть сын, который вам может понравиться. – Я имел в виду Фрэда; он только что получил роль в комедийном спектакле маленького театра в Ньюарке.
Лицо Жизель осветилось нежной улыбкой.
– Пилот, который решил стать актером? Сколько лет ему на этой фотографии?
– Девятнадцать.
– Он симпатичный, правда?
– Пожалуй. – Я с любовью посмотрел на фотоснимок, стоявший у меня на столе.
– Эта фотография напоминает мне мою собственную семью, – сказала она. – Мой отец так нами гордился. Мы все стали профессионалами в той или иной области. Ронни – хирург, Одри – дантист, Гарри – ветеринар. Одна я ни то ни се.
– Я бы этого не сказал. Это вовсе не так. Вы одна из лучших журналисток в стране. Разве лучше быть второсортной в какой‑то другой области?
Жизель улыбнулась и кивнула в знак согласия.
– А вы на этой фотографии напоминаете мне моего отца.
– Чем же это?
– Даже не знаю. Он был таким милым. Добрым. Вам бы он понравился.
– Скорее всего. А можно вас спросить: что с ним случилось?
– Он покончил с собой.
– Очень вам сочувствую.
– Спасибо, – сказала она и словно сквозь сон добавила: – У него был рак. Он не захотел быть нам обузой.
Мы сидели у меня кабинете, каждый думал о своем, и вдруг я нечаянно взглянул на часы.
– Боже мой! Мне надо бежать. Мы сегодня идем на спектакль с участием Фрэда. Он играет репортера. Хотите пойти вместе с нами?
– Спасибо, не могу. Мне надо поработать. И поразмыслить.
Когда мы вошли в лифт, я напомнил Жизель, что меня несколько дней не будет в городе и что я вернусь только в середине следующей недели.
– Может быть, мы к тому времени уже разгадаем загадку! Завтра мне должны прислать список всех боен!
Она вышла на втором этаже, а я остался в пустом лифте, ощущая тяжесть всего тела и глубокую грусть, с трудом находя объяснение и тому и другому.

БЕСЕДА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Я вернулся на работу только в следующую среду. Не успел я войти в свой кабинет, как на меня повеяло запахом сосны – значит, здесь побывала Жизель. Поверх огромной стопки бумаг на моем столе лежала записка, аккуратно выведенная зелеными чернилами.

В 1985году в городе, где есть бойня, обнаружено только одно исчезновение. Это было в Южной Каролине. Пропала женщина. Эту неделю буду в библиотеке просматривать все газеты за тот год. До встречи. 
Ваша Жизель. 

Пока я читал эту записку, позвонил Чарли Флинн, тот самый астроном из Принстона, коллега моего зятя. Когда он вернулся из своего отпуска в Канаде, Стив рассказал ему о различии между его орбитой вращения КА‑ПЭКСа вокруг его солнц и орбитой, начерченной протом. Флинн проявил к этому огромный интерес. Он сказал, что расчет этот сделал один из его аспирантов. Узнав о версии прота, он собственноручно проверил расчеты и обнаружил, что эта орбита была точь‑в‑точь как у прота – маятникообразная, а вовсе не восьмеркой. И все звездные карты, начерченные протом, тоже оказались точными. Я думал, что ничто, связанное с протом, меня уже не удивит, но то, что сказал этот маститый ученый, потрясло меня не меньше, чем поразило его самого. А сказал он следующее:
– «Зацикленные ученые», как правило, люди с гениальной памятью, правда? Тут же случай другой. Угадать эту орбиту или вычислить ее с помощью интуиции просто невозможно. Я знаю: то, что я сейчас скажу, покажется безумием, но добыть эту информацию он мог, только побывав на этой планете!
И это сказал человек, столь же нормальный, как мы с вами!
– Можно мне поговорить с вашим пациентом? – продолжал профессор. – У меня к нему тысячи вопросов!
Разумеется, я отверг эту идею – по нескольким причинам. Однако я предложил ему прислать мне список из пятидесяти самых важных для него вопросов и уверил его, что с радостью передам их проту.
– Только поторопитесь, – добавил я. – Он заявил, что покидает нас семнадцатого августа.
– А вы могли бы сделать так, чтобы он задержался?
– Вряд ли.
– А можете попробовать?
– Я уже стараюсь изо всех сил, – заверил я его.

* * *

Все утро ушло на собрания и на интервью с третьим кандидатом на пост директора. Боюсь, что я не уделил ему заслуженного внимания. Похоже, он был довольно способный человек; у него было несколько отличных публикаций. Его специализацией был синдром Туретта, и он сам страдал этим заболеванием в легкой форме – в основном это выражалось в нервных тиках, и еще время от времени он называл меня «куском дерьма». Но я его почти не слушал, так как был поглощен мыслями о том, каким образом я мог бы достучаться до Роберта. В конце концов, меня осенила одна идея, и я с непростительным энтузиазмом воскликнул: «Ага!» Решив, что это восклицание относилось к его рассказу, наш гость, обрадованный моей заинтересованностью, уже не мог остановиться. При этом лицо его еще больше дергалось, а ругательства сыпались как из ведра. Я же не обращал на него никакого внимания, полностью поглощенный одним вопросом: можно ли загипнотизировать первичную личность, когда ее второе «я» уже находится под гипнозом?

* * *

– Так, готов ко всему, – сказал прот, прикончив огромную миску с фруктовым салатом и высморкавшись в салфетку. Бросив салфетку в миску, он уставился в одну точку у меня за спиной. Зная, как он мгновенно впадает в транс, я решил его попридержать.
– Я сейчас пока не буду вас гипнотизировать.
– Говорил вам, это не сработает, – отозвался прот со знакомой мне усмешкой.
– Я хочу сначала поговорить с вами о Роберте.
Улыбка тут же слетела с его губ.
– Откуда вы узнали его имя?
– Вы сами мне его сказали.
– Под гипнозом?
– Да.
– Да, таких дураков поискать.
– Что случилось с его женой и ребенком?
На лице у прота отразились растерянность и волнение.
– Я не знаю.
– Бросьте, уж это он вам сказал.
– Ошибаетесь. С тех пор как я нашел его возле реки, он ни разу не упомянул их.
– А где они сейчас?
– Понятия не имею.
Одно из двух: или прот лгал, в чем я сильно сомневался, или он действительно не был в курсе того, что происходило с Робертом, когда его самого не было поблизости. Если последнее было верно, Роберт мог делать все, что угодно, в том числе пытаться покончить с собой, и прот ничего бы об этом не узнал. Теперь я был более чем когда‑либо уверен, что должен достучаться до Роберта как можно скорее. Нельзя было терять ни минуты. Я поднялся и снял липкую ленту с пятна на стене. Прот немедленно вошел в глубокий транс.
– Мы сейчас в настоящем времени. Прот? Вы это понимаете?
– Да. Это не такая уж сложная концепция.
– Хорошо. Роберт сейчас рядом с вами?
– Да.
– Пожалуйста, можно мне с ним поговорить?
– Вы‑то можете, но он скорее всего не станет говорить с вами. 
– Пожалуйста, уступите ему место.
Молчание. Роберт ссутулился и опустил голову.
– Роберт!
Молчание.
– Роберт, это доктор Брюэр. Пожалуйста, откройте глаза.
Роберт едва заметно пошевельнулся.
– Роберт, я не просто пытаюсь помочь вам. Я знаю, что могу вам помочь. Пожалуйста, доверьтесь мне. Откройте глаза!
Его веки, задрожав, на мгновение приоткрылись и снова закрылись. А потом он заморгал, веки снова задрожали, и глаза его наконец целиком открылись. Взгляд его казался почти пустым. И все равно это было лучше, чем ничего.
– Роберт! Вы меня слышите?
После паузы, показавшейся вечностью, последовал едва заметный кивок.
– Хорошо. Теперь я хочу, чтобы вы посмотрели на стену позади меня и сосредоточили свое внимание на обозначенном там пятне.
Его безжизненный взгляд, бесцельно вперившийся в край моего стола, чуть‑чуть сместился вверх.
– Немного выше. Посмотрите немного выше!
Медленно‑медленно, дюйм за дюймом, взгляд его поднимался вверх. Полностью игнорируя мое присутствие, он сейчас смотрел на стену позади меня. Рот его приоткрылся.
– Хорошо. Теперь слушайте внимательно. Я сейчас посчитаю от шести до десяти. Пока я буду считать, ваши веки станут тяжелыми, и вы начнете постепенно погружаться в сон. К тому времени как я досчитаю до десяти, вы уже будете в глубоком трансе. Но при этом вы сможете слышать и понимать все, что я скажу. И еще одно – это очень важно: когда я хлопну в ладоши, вы проснетесь. Понятно?
Едва заметный, но вполне определенный кивок.
– Хорошо. Начнем. Шесть… – Я внимательно следил за тем, как опускались его веки. – Десять. Роберт, вы меня слышите?
Молчание.
– Роберт!
Что‑то нечленораздельное.
– Пожалуйста, говорите погромче.
Послышалось едва различимое «да», скорее напоминавшее бульканье. И все‑таки он со мной начал общаться! В эту минуту я вдруг подумал: «А все‑таки здорово, что я стал психиатром!»
– Хорошо. Теперь слушайте внимательно. Мы будем путешествовать в прошлое. Представьте себе, что быстро перелистываете назад страницы календаря. 18 августа 1989 года, ровно год назад. А сейчас 1988 год, теперь 1987‑й, а теперь 1986‑й. А сейчас, Роберт, восьмое августа 1985 года, полдень. Где вы находитесь?
Несколько минут он сидел неподвижно, а потом прошептал:
– Я на работе.
Голос у него был усталый, но звучал совершенно внятно, хотя и несколько выше, чем у прота.
– Что вы там делает?
– Обедаю.
– Что вы едите?
– Бутерброд с мясом и солеными огурцами, бутерброд с ореховым маслом и вареньем, хрустящий картофель, банан, два сахарных печенья и кофе в термосе.
– Откуда у вас этот обед?
– Лежал в сумке.
– Вам его собрала жена?
– Да.
– Так. А теперь двинемся вперед – на восемь дней и два часа. Шестнадцатое августа 1985 года, два часа дня. Где вы сейчас?
– На работе.
– Что вы делаете?
– Глушу бычка.
– Так. И что вы видите?
– Он вертится во все стороны, шумит. Я ударяю его еще раз. Теперь он затих. – Роберт тыльной стороной ладони стер со лба воображаемый пот.
– А теперь бычок движется дальше по конвейеру, чтобы следующий на конвейере перерезал ему глотку, верно?
– Да, но сначала его свяжут.
– А что потом?
– Потом появится еще один, а потом еще один, а потом еще…
– Хорошо. Теперь рабочий день кончился, и вы едете домой. Вы подъехали к дому, выходите из машины. Идете по дорожке…
Глаза Роберта вдруг расширились.
– Там кто‑то есть!
– Кто? Кто это?
– Я не знаю. – Роберт взволнован. – Он выходит из моего дома. Я его никогда раньше не видел. Он возвращается назад в мой дом! Что‑то случилось! Я бегу за ним, вбегаю вслед за ним в дом. Боже мой! Нет! Н‑Е‑Е‑Е‑Е‑Е‑Е‑Е‑Т!
Комнату оглашают стенания, Роберт мотает головой из стороны в сторону, глаза его, подобные лунам, огромны. Тут он переводит взгляд на меня, и поведение его поразительно меняется – полная метаморфоза. Он смотрит на меня так, словно хочет меня убить.
– Роберт! – кричу я, со всей силой хлопая в ладоши. – Проснитесь! Проснитесь!
Глаза его, слава Богу, немедленно закрываются, и он теперь сидит передо мной в кресле – обмякший, изможденный.
– Роберт!
Молчание.
– Роберт!
Ни звука.
– Роберт, не волнуйтесь. Все позади. Все в порядке. Вы меня слышите?
Ни слова в ответ.
– Роберт, я хочу поговорить с протом.
Молчание.
– Пожалуйста, дайте мне поговорить с протом. Прот? Вы здесь, рядом?
Я почувствовал, как тревога моя нарастает сильнее и сильнее. Неужели я был слишком напорист? А что, если…
Наконец он приподнял голову, заморгал и открыл глаза.
– Вы все‑таки это сделали.
– Прот, это вы?
– Никак не могли сдержаться, а? Только он начал доверять вам, а вы ему раз – и в солнечное сплетение.
– Прот, я бы и рад не торопиться, но вы же собираетесь семнадцатого нас покинуть. У меня времени в обрез!
– Я же говорил вам: у меня нет выбора. Если мы не улетим семнадцатого, мы никогда уже не сможем туда вернуться.
– Вы и Роберт?
– Да. Только…
– Только что?
– Только теперь он исчез.
– Исчез? Куда он исчез?
– Я не знаю.
– Поищите получше, прот. Он должен быть где‑то рядом с вами.
– Уже нет. Его здесь больше нет. Вы его спугнули.
– Так, я сейчас начну считать в обратном порядке от пяти до одного. И вы постепенно начнете просыпаться. На счет «один» вы полностью проснетесь и будете себя хорошо чувствовать. Готовы? Пять… один.
– Привет.
– Как вы себя чувствуете?
– Кажется, я переел фруктов. У вас есть что‑нибудь от высокой кислотности?
– Бетти даст вам это попозже. Сейчас нам надо поговорить.
– А чем еще мы тут занимались последние три месяца?
– Где сейчас находится ваш друг Роберт?
– Понятия не имею, тренер.
– Но вы мне раньше говорили, что он в «надежном месте».
– Он там и был, а теперь он исчез.
– Но вы могли с ним связаться, если бы захотели.
– Может, да, а может, нет.
– Ладно. Давайте еще раз поговорим о следующем: когда вы прилетели на Землю пять лет назад, Роберт пытался утопиться. Помните?
– Как я могу такое забыть?
– Но вы не знаете, почему он хотел это сделать?
– Я думаю, потому что больше не хотел жить.
– Вы хотите сказать, что понятия не имеете, из‑за чего он был так сильно огорчен? Был в таком отчаянии?
– По‑моему, мы уже это проходили.
– Я думаю, он кого‑то убил.
– Роберт? Не‑е. Он может иногда вспылить, но…
– Я не думаю, что он намеревался кого‑то убивать. Я думаю, что он застал кого‑то у себя дома. Кого‑то, кто сделал что‑то дурное его жене и дочери. Он ведь, прот, всего‑навсего человек. Он действовал не размышляя.
– Этому я не удивлюсь.
– Прот, послушайте меня. Вы помогли Хауи вылечить Эрни от его фобии. Я хочу вас попросить сделать кое‑что для меня. Я хочу попросить вас вылечить Роберта. Давайте назовем это «заданием». Я даю вам задание вылечить Роберта. Вы возьметесь за такое задание?
– Простите, но я не могу.
– Какого черта? Почему?
– Эрни хотел поправиться. А Роберт не хочет. Он хочет одного: чтобы его оставили в покое. Он теперь даже со мной не хочет разговаривать.
– Вы помогли многим пациентам второго отделения. Я уверен, что если вы постараетесь, вы сможете помочь и Роберту. Пожалуйста, попробуйте.
– Все, что пожелаете, сэр. Но на многое не рассчитывайте.
– Хорошо. На сегодня, я думаю, достаточно. Нам обоим нужно время обо всем этом поразмыслить. Но мне хотелось бы назначить в воскресенье дополнительную встречу. Это мой единственный свободный день. Вы не против прийти со мной побеседовать в воскресенье?
– А как же ваше обещание жене?
– Какое обещание?
– Что вы ни при каких обстоятельствах не будете работать в воскресенье. Если, конечно, не считать того, что вы хитрите и приносите работу домой.
– Как вы об этом узнали?
– Все об этом знают.
– Хоть вас это и не касается, но она на две недели едет в Адирондаке вместе с Фишкой.
– В таком случае я буду счастлив принять ваше милостивое предложение.
– Благодарю вас.
– Не стоит благодарности. Ну, теперь все?
– Пока что все.
– Пращевайте‑е‑е.
Я выключил магнитофон и плюхнулся в кресло, наверное, ничуть не менее обессиленный, чем Роберт. Я был очень недоволен этой беседой. Я поторопился, поступил рискованно и все испортил, возможно, непоправимо. Психиатр должен твердо знать: лечение психически больного человека подобно пению в опере – со стороны кажется, что это проще простого, а на самом деле это тьма работы и коротких путей нет.
А с другой стороны, я, вероятно, не проявил достаточной настойчивости. Наверное, я должен был вынудить его рассказать мне в точности, что он увидел в тот августовский вечер, когда пришел домой с работы. Я теперь знал, что он натолкнулся на что‑то ужасное, и даже догадывался, на что именно. Но моему пациенту это не помогло ни на йоту, а может, даже наоборот, все испортило. Более того, я пропустил исключительную возможность – узнать его фамилию! Неожиданно должность директора, свободного от ответственности за пациентов, показалась мне необычайно заманчивой.

Перед самым выходным Бетти объявила мне, что бросает свои попытки стать матерью, а я в ответ посочувствовал ей в том, что они не увенчались успехом. На что она ответила, что сочувствовать вовсе не стоит, так как на земном шаре уже более пяти миллиардов людей и, возможно, больше и не требуется. Даю голову на отсечение, она беседовала с протом.
Мы шли по коридору, и вдруг Бетти, ничего не объясняя, попросила меня пойти повидать Марию. Я посмотрел на часы: через пять минут мне надо было уже отправляться на благотворительный обед в «Плаза». Заметив мое замешательство, Бетти похлопала меня по руке и сказала: «Вы не пожалеете».
Я нашел Марию в комнате отдыха, где она беседовала с Эрни и Расселом. Она пребывала в совершенно несвойственном ей радостном состоянии, и я решил, что это было ее новое «я». Но оказалось, что это была сама Мария! И хотя ответ напрашивался сам собой, я не удержался и спросил ее, как она себя чувствует.
– Доктор Брюэр, никогда в жизни я не была так счастлива. И все меня в этом поддерживают. Я точно это знаю.
– Поддерживают в чем? Что случилось?
– Я решила пойти в монахини! Здорово?
Я вдруг почувствовал, что расплываюсь в широченной улыбке. Такая простая идея – как же я сам до нее не додумался? Может, именно потому, что она была так проста. Наверное, у нас, психиатров, есть склонность все усложнять. Как бы там ни было, Мария была просто вне себя от радости.
– Что же тебя натолкнуло на эту мысль? – спросил я, чувствуя, что и мое настроение тоже поднялось.
– Эрни объяснил мне, как важно было простить моего отца и братьев. И сразу все переменилось.
Я поздравил Эрни с такой замечательной идеей.
– Это не моя идея, – ответил Эрни. – Это идея прота.
Рассел, похоже, был растерян и не знал, что и думать.
– Этот человек изгоняет наших демонов силой Вельзевула, принца дьяволов, – пробормотал он неуверенно и поплелся прочь.
– Я ухожу туда, конечно, только на время, – сказала Мария, провожая его взглядом.
– Почему только на время?
– Когда прот вернется, он возьмет меня с собой!

БЕСЕДА ПЯТНАДЦАТАЯ

В воскресенье поздним утром Карен вместе Ромашкой отбыли в Адирондакс. У Ромашки настроение было замечательное, точно как у Марии два дня назад, – она прекрасно знала, куда они держат путь. Я пообещал к ним присоединиться через неделю‑другую.
Фишка, по горло утопший в своей работе спасателя, поразмыслив, решил, что проводить время со своими старомодными «предками» ему вовсе ни к чему, и переехал к своему приятелю, родители которого только что уехали в отпуск. Оставшись один в доме, я решил, что лучше мне на время переселиться в гостевой номер при больнице.
В тот день я чуть не опоздал на встречу с протом. День был безумно жаркий, кондиционеры не работали, и я весь обливался потом, тогда как проту эта жара, казалось, была нипочем – он просто взял и разделся до трусов. «Ну прямо как дома», – прощебетал он. Я включил свой маленький вентилятор, который держал на пожарный случай, и мы занялись делом.
К сожалению, из‑за неполадок в магнитофоне, которые я обнаружил только в самом конце, не могу представить содержание этого интервью дословно. Перед вами лишь краткое описание нашей беседы, основанное на моих попутных потных заметках.
Пока прот уничтожал неимоверное количество черешен и нектаринов, я подложил ему список вопросов, посланных мне по факсу Чарли Флинном. Я уже успел внимательно прочитать все пятьдесят тщательно подобранных вопросов, но, поскольку они носили чисто научный характер, меня в то время не слишком интересовали его ответы (если они вообще у него были). На один из них я и сам мог ответить: путешествие со светом осуществляется с помощью зеркал. Прот же при виде их слегка улыбнулся и заткнул лист за резинку трусов, рядом со своим неизменным блокнотом.
Не успел я ему это предложить, как прот уже нашел пятно на стене и мгновенно погрузился в глубокий транс. Я не стал терять ни минуты и, отпустив прота, попросил вызвать на разговор Роберта. Мой собеседник тут же сник. Он весь как‑то съежился и стал медленно сползать с кресла, под конец чуть с него не свалившись, и в такой позе оставался до конца нашей беседы. Но о чем бы я ни заводил речь – о смерти его отца, отношениях с друзьями (хулиганом и его жертвой), работе на бойне, местонахождении его жены и дочери, – ничто не вызывало в нем ни малейшего отклика. Я осторожно заговорил о поливалках на лужайке, но и эта тема не тронула его ни на йоту. Казалось, Роберт заранее подготовился к противоборству, и что бы я теперь ни сказал, ничто не могло его вывести из этого состояния кататонии. Я испробовал все известные мне профессиональные маневры и любительские трюки, не побрезговав даже выдумкой фактов, которые мне якобы рассказал прот, а в конце даже обозвал его бесстыдным трусом. И все совершенно без толку.
Однако, когда я завел речь о его семье и друзьях, мне кое‑что пришло на ум. Я снова вызвал прота и, когда тот вернулся, почувствовал большое облегчение. Я спросил его, согласится ли Роберт поговорить, если не со мной, то хотя бы с кем‑нибудь другим. После минутного молчания прот ответил:
– Скорее всего он согласится поговорить со своей матерью.
Я стал умолять его помочь мне ее разыскать. Сказать мне, как ее зовут, где она живет. И снова, после недолгого молчания, прот сказал:
– Ее зовут беатриса. Это все, что я могу вам сказать.
Перед тем как разбудить его, я решил попробовать еще один выстрел вслепую.
– Какая связь между поливалками для газона и тем, что случилось с Робертом семнадцатого августа 1985 года?
Вопрос этот вызвал у него искреннее недоумение (точно такое же, как и у незагипнотизированного прота), и в то же время не видно было ни малейших следов паники, которую тогда, Четвертого июля, вызвали включенные моей женой на заднем дворе поливалки. В полном отчаянии я разбудил прота, вызвал наших преданных охранников и очень неохотно отправил его назад во второе отделение.

На следующий день Жизель доложила мне, что почти всю прошлую неделю она вместе со своим другом провела в Исследовательской библиотеке в поиске и чтении статей, опубликованных летом 1985‑го в маленьких городках (в тех, что имели скотобойни), но пока безуспешно, правда, еще предстоит просмотреть две большие коробки с микрофильмами. Я рассказал ей о том немногом, что успел разузнать. Жизель усомнилась, что имя матери Роберта сильно им поможет, но тут ей пришла в голову идея.
– А что, если нам просмотреть дела за 1963 год, когда умер его отец? Вдруг нам попадется некролог человека, чью жену звали Беатриса, а шестилетнего сына – Роберт… Черт! Почему я до этого раньше не додумалась?
– Что ж, – согласился я. – Сейчас стоит пробовать все, что угодно.

За выходные дни Чак собрал все эссе на тему «Почему я хочу отправиться на КА‑ПЭКС». И такое эссе написал не только почти каждый из пациентов, но и кое‑кто из вспомогательного медицинского персонала, включая Дженсена и Ковальского. Случилось, что как раз на это время выпала моя очередная беседа с Бэсс, и во время нее я спросил Бэсс, почему она не участвовала в конкурсе.
– Вы знаете, доктор, почему, – ответила она.
– Мне хочется, чтобы вы сами мне это сказали.
– Им не нужна такая, как я.
– Почему?
– Я недостойна туда лететь.
– Почему вы так думаете?
– Я слишком много ем.
– Послушайте, Бэсс, здесь все едят гораздо больше, чем вы.
– Я вообще не заслуживаю того, чтобы есть.
– Есть должны все.
– Мне неприятно есть, когда существует столько людей, которым вообще нечего есть. Каждый раз, когда я начинаю есть, я вижу множество голодных лиц, заглядывающих в окно и наблюдающих за тем, как я ем, в надежде, что хоть что‑нибудь упадет на пол, а когда что‑то падает, они не могут проникнуть сюда и подобрать это. Им остается одно: ждать, когда понесут на помойку объедки. Я не могу видеть эти голодные лица и есть.
– Бэсс, за окном никого нет.
– О, они все там! Вы просто их не видите.
– Вы не можете помочь им тем, что сами не едите.
– Я не заслуживаю того, чтобы есть.
По этому кругу мы с Бэсс вращались уже не раз. Лечение не очень‑то помогало ей воспринимать реальность. В периоды депрессии ее с трудом удавалось поддерживать электрошоковой терапией и хлозарилом, а в последнее время еще и присутствием Красотки. И когда я сказал ей, что Бетти собирается принести из приюта для животных еще с полдюжины котят, Бэсс слегка оживилась. Но пока мы не добьемся серьезных успехов в лечении параноидальной шизофрении и депрессии, Бэсс мало чем можно помочь. Мне стало даже немного жаль, что она не хочет лететь на КА‑ПЭКС.
Кстати говоря, котенок совершенно прижился у Эда. Единственной проблемой стало то, что в психопатическом отделении теперь каждый хотел иметь животное. Один даже требовал, чтобы ему привели лошадь!

Во вторник, четырнадцатого августа, прот собрал всех в комнате отдыха. Предполагали, что он собирается произнести прощальную речь и объявить результат организованного Чаком конкурса эссе. Собрались все пациенты первого и второго отделений, некоторые из третьего и четвертого, включая Эда с Красоткой и Чокнутого, и весь медицинский персонал, включая санитаров, а прот вдруг исчез. Но тут же снова появился – со скрипкой! Он протянул ее Хауи и попросил:
– Сыграй что‑нибудь.
Хауи замер.
– Я не помню, как играть, – сказал он. – Я уже все забыл.
– Ты вспомнишь, – заверил его прот.
Хауи, не отрываясь, смотрел на скрипку. Наконец он пристроил ее под подбородком, провел по ней смычком, тут же потянулся за канифолью, предусмотрительно приготовленной для него протом, и вдруг зазвучал этюд Фрица Крейслера. Хауи несколько раз прерывал игру, но ни разу не начал играть сначала и не пытался исполнить этюд совершенно. А потом, почти без паузы, со счастливой улыбкой на губах, разразился сонатой Моцарта. Исполнял он ее не самым лучшим образом, но как только в полной тишине смолк ее последний звук, комнату сотряс гром аплодисментов. За всю карьеру Хауи это выступление было самое потрясающее.
Целый день после этой сцены все пациенты, за редким исключением, были в прекрасном настроении. И вели себя самым примерным образом, чтобы, не дай Бог, не упустить шанс абсолютно бесплатного путешествия в рай. Но прот не произнес никаких речей и не объявил, кого он берет с собой. Он явно не терял надежду уговорить Роберта.
Как это ни странно, но никто из пациентов, похоже, не был особенно расстроен. Все знали, что до отбытия остается еще несколько дней, и ничуть не сомневались, что к тому времени выбор будет сделан.

БЕСЕДА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Несмотря на то, что проту предстояло долгое и, очевидно, нелегкое путешествие, он выглядел, как всегда, раскованно. Он вошел ко мне в кабинет и стал оглядываться в поисках корзины с фруктами. А я в это время включил магнитофон и удостоверился, что он работает как следует.
– Фрукты принесут в конце беседы, если вы не возражаете.
– О, что вы! Это замечательно.
– Садись, садитесь.
– Покорнейше благодарю, сэр.
– Как подвигается ваш доклад?
– К отъезду я его закончу.
– Можно мне будет взглянуть на него до вашего отъезда?
– Когда я его закончу. Хотя сомневаюсь, что вам он будет интересен.
– Поверьте, мне хотелось бы его увидеть как можно скорее. А как насчет вопросов доктора Флинна?
– В дне всего двадцать четыре часа, джино, даже для КАПЭКСиан.
– Вы по‑прежнему собираетесь вернуться на вашу родную планету семнадцатого?
– Я обязан.
– Но остается всего тридцать восемь часов.
– Вы сегодня в хорошей форме, доктор.
– И Роберт летит с вами?
– Не знаю.
– Как это?
– Он до сих пор со мной не разговаривает.
– А если он не захочет лететь с вами?
– Тогда я смогу взять кого‑то другого. Хотите полететь, доктор?
– Пожалуй, я бы не отказался, но как‑нибудь в другой раз. В данное время у меня дел тут по горло.
– Я так и думал, что вы это скажете.
– А как вы узнали, что Роберт хочет полететь с вами на КА‑ПЭКС, когда вы прибыли на Землю пять лет назад?
– Интуиция. У меня было чувство, что он хочет покинуть этот мир.
– А что именно случится, если ни один из вас не полетит в назначенный срок?
– Ничего. Просто, если мы не вернемся на КА‑ПЭКС в назначенный день, мы больше никогда не сможем туда вернуться.
– И это будет ужасно?
– А вы бы захотели остаться здесь, если бы могли вернуться на КА‑ПЭКС?
– А вы не можете сообщить им, что ненадолго задерживаетесь?
– У нас это так не работает. Благодаря природе света… Ну, это все долго объяснять.
– Есть немало причин, по которым вам надо остаться.
– Вы зря теряете время, – сказал прот, зевая. Мне уже доложили, что последние три дня он не спал, работая над своим докладом.
Настала минута предпринять последний, отчаянный шаг. Интересно, пробовал ли такое Фрейд?
– Тогда, может быть, вы не против выпить со мной по рюмочке?
– Что ж, если у вас такой обычай, – произнес прот с загадочной улыбкой.
– Я полагаю, вы хотите что‑нибудь фруктовое?
– Вы намекаете на то, что я – фрукт?
– Вовсе даже нет.
– Шучу, док. Я буду то же, что и вы.
– Тогда сидите на месте. Никуда не уходите.
Я удалился в свою заднюю комнату, где меня уже ждала миссис Трекслер – с сардонической улыбкой на лице и лабораторной тележкой, набитой льдом и спиртными напитками: шотландским виски, джином, водкой, а также всем традиционно прилагающимся к ним аккомпанементом.
– Я буду тут поблизости, если вдруг понадоблюсь, – проворчала она.
Я поблагодарил ее и вкатил тележку в свой кабинет.
– Я, пожалуй, выпью шотландского виски, – сказал я как можно небрежнее. – Обычно перед обедом я предпочитаю мартини, но в особых случаях, вроде этого, мне бы хотелось чего‑нибудь другого. – И тут же – будто меня интервьюировали на должность директора – добавил: – Не то чтобы этих особых случаев было так уж много. А что вы будете?
– Шотландское годится.
Я бросил в рюмки лед, налил виски, и протянул одну из рюмок проту.
– Удачного путешествия, – сказал я, поднимая рюмку. – Добирайтесь до дома целым и невредимым!
– Спасибо, – сказал прот, поднимая свою рюмку. – Жду не дождусь возвращения.
Я понятия не имел, сколько прошло времени с тех пор, как прот в последний раз пил спиртное и вообще пил ли он его хоть когда‑нибудь, но похоже, что первый глоток доставил ему удовольствие.
– Откровенно говоря, – признался я, – КА‑ПЭКС, судя по всему, замечательное место.
– Я думаю, вам там понравится.
– Знаете, я ведь был за границей всего два‑три раза.
– Вам надо побольше повидать в вашем собственном МИРЕ. У вас очень интересная ПЛАНЕТА.
Прот потянул губами виски и сделал большой глоток, но, видно, поторопился и, поперхнувшись, закашлялся. Наблюдая, как прот пытается откашляться и прийти в себя, я вспомнил тот день, когда отец учил меня пить вино. Вино мне показалось мерзостью, но, зная, что оно знаменует наступление взрослости, я зажал нос и проглотил его. Видно, я тоже поторопился и, поперхнувшись, заплевал красным вином весь ковер в гостиной, на котором до сих пор красуется это загробное пятно. Я не уверен, что отец хоть когда‑нибудь простил мне это…
– У вас нет ненависти к отцу, – сказал вдруг прот.
– Что?
– Вы всегда винили отца во всех замечаемых у себя недостатках. Такое обычно приводит к ненависти. Но вы никогда не испытывали к нему ненависти. Вы его любили.
– Не знаю, кто вам все это рассказал, но вы понятия не имеете, о чем вы говорите.
Прот пожал плечами и замолчал. Но, сделав еще несколько глотков (он уже больше ни разу не поперхнулся), продолжил:
– Именно в этом вы нашли оправдание тому, что так мало времени уделяли своим детям, хотя на самом деле вы просто выкраивали себе больше времени для работы. Вы уговорили себя, что не хотите повторять ошибок вашего отца.
– Я своим детям не уделял внимания?!
– А почему тогда вы не знаете, что ваш сын балуется кокаином?
– Что? Какой сын?
– Младший. Вы зовете его Фишкой.
А ведь признаки этого были налицо: явное изменение характера, постоянная нехватка денег; только я предпочитал их не замечать, ждал, когда у меня появится время во всем этом разобраться. Как и большинство родителей в подобных случаях, я просто не хотел знать, что мой сын наркоман, стараясь как можно дольше оттянуть тот день, когда узнаю правду. Но уж чего я точно не хотел, так это услышать эту правду от моего пациента.
– Ну, хотите еще чем‑нибудь поделиться?
– Хочу. Пожалейте вашу жену: перестаньте петь в душе.
– Почему же это?
– Потому что вам слон на ухо наступил.
– Хорошо, я подумаю. Что еще?
– У Рассела злокачественная опухоль толстой кишки.
– Что? Откуда вы это взяли?
– Я это чувствую по его дыханию.
– Что‑нибудь еще?
– Нет, это все. Пока что.
В полной тишине – если не считать грохота мыслей у меня в голове – мы выпили еще пару рюмок. И тут раздался тихий стук в дверь. Я крикнул: «Войдите!» И появилась Жизель – она только что вернулась из библиотеки.
Прот кивнул ей и нежно улыбнулся. Она взяла его за руку, поцеловала в щеку, а потом метнулась ко мне и прошептала на ухо:
– Его зовут Роберт Портер. Это все, что мы пока узнали.
И тут же плюхнулась в стоявшее в углу кресло. Я предложил ей выпить что‑нибудь вместе с нами, и она охотно согласилась.
Мы немного поболтали о том о сем. Прот явно был в прекрасном настроении. После четвертой рюмки виски, когда он уже хихикал над всем, что мы говорили, я вдруг выкрикнул:
– Роберт Портер! Вы меня слышите? Мы знаем, кто вы такой!
Прот поначалу оторопел, но, тут же сообразив, что я делаю, тоскливо заворчал:
– Я же говоил вам, говоил. Оне не хочут выходить.
– Попроси его еще раз!
– Я пробовал. Я осень, осень стаялся. Что еще я могу сделать?
– Ты можешь остаться! – выкрикнула Жизель. Прот медленно повернулся к ней лицом.
– Я не могу, – сказал он грустно. – Или сейчас, или никогда.
– Почему?
– Как я узе обяснял дохтору бюэ… бюэ… доктору брю‑эру, меня… там… жд… жд… ждут. Окно окрыто. Я могу венуться только семнацатого агуста. В 3:31 утва.
Я решил дать Жизель возможность поговорить с ним. Больше, чем я, она уже не напортит.
– Здесь ведь не так уж и плохо, правда? – с мольбой спросила она.
Прот ничего не ответил. На лице его появилось знакомое мне выражение – смесь изумления и отвращения, – означавшее, что он подбирает такие слова, которые она в состоянии будет понять. Наконец он сказал:
– Плохо.
Жизель понуро опустила голову. Я налил проту еще одну рюмку. Пора было идти ва‑банк.
– Прот, я хочу, чтобы вы тоже остались.
– Зачем?
– Затем, что вы здесь очень нужны.
– Для чего?
– Вы считаете, что жизнь на Земле плохая. Вы могли бы помочь нам ее улучшить.
– Как же, черт побери, я могу помочь?
– Ну, например, у нас в больнице есть немало людей, которым вы уже необычайно помогли. И есть еще очень многие, которым вы смогли бы помочь, если бы остались. У нас на Земле масса проблем. Мы в вас очень нуждаемся.
– Вы и сами моли бы помочь, если бы заотели. Вам посто нужно заотеть, и это се, шо нужно.
– Вы нужны Роберту. Вы нужны вашему другу.
– Я ему не нужен. Он на меня тепей и нимания не обащает.
– Это потому, что он существо независимое, самостоятельно мыслящее. Но он наверняка хотел бы, чтобы вы остались. Я это точно знаю.
– Откуда вы знаете?
– Спроси его!
Прот казался озадаченным. И усталым. Он закрыл глаза. Рюмка его наклонилась, и часть спиртного вылилась на ковер. Прошла минута, другая, и прот снова открыл глаза. Он теперь казался совершенно трезвым.
– Что он вам сказал?
– Он сказал, что я и так здесь потерял кучу времени. Он хочет, чтобы я уехал и оставил его в покое.
– А что с ним будет, когда вы уедете? Вы об этом подумали?
– Это уже по вашей части. – На лице его появилась знакомая «чеширская» улыбка.
– Прот, пожалуйста, – вмешалась Жизель. – Я тоже хочу, чтобы ты остался.
В глазах у нее были слезы.
– Я в любое время могу вернуться.
– Когда?
– Очень скоро. Лет через пять – по вашему исчислению. Это время промелькнет как миг.
– Пять лет? – выпалил я в изумлении. – Почему так долго? Я думал, вы вернетесь намного раньше.
Прот посмотрел на меня с глубокой грустью.
– Согласно природе времени… – начал он. – За путешествие в оба конца надо расплачиваться. Я бы попытался вам это объяснить, но я жутко устал.
– Возьми меня с собой, – с мольбой попросила Жизель.
Прот посмотрел на нее с глубоким сочувствием:
– Очень жаль, но не могу. В следующий раз…
Жизель подошла к нему и обняла его.
– Прот, – заговорил я, опорожняя бутылку в их рюмки, – а что, если я скажу вам, что КА‑ПЭКСа вообще не существует?
– И кто же теперь у нас ненормальный? – ответил прот.

Когда Дженсен и Ковальский увели прота в его палату, где он проспал рекордные пять часов, Жизель рассказала мне о том, что узнала о Роберте Портере. Узнала она немного, но то, что ей удалось узнать, объясняло, почему нам так долго не удавалось напасть на его след. Потратив сотни часов на чтение старых газет, она вместе со своим другом из библиотеки нашла некролог отца Роберта, Джеральда Портера. А из некролога она узнала название городка, где они жили, – Гелф, штат Монтана. И тут она вспомнила, что ей уже попадалось упоминание о случившемся там в августе 1985 года убийстве‑самоубийстве. Она позвонила в офис районного шерифа в западной Монтане, туда, где случилось происшествие. Оказалось, что тело жертвы самоубийства так никогда и не нашли, но из‑за чьей‑то ошибки Роберта зачислили не в пропавшие без вести, а в утопленники.
Человек, которого убил Роберт, был убийцей его жены и дочери. Через несколько недель после трагедии мать Роберта переехала на Аляску к его сестре. У полиции не было ее адреса. Жизель собиралась полететь в Монтану и попытаться ее разыскать, а также раздобыть фотографии жены Роберта и его дочери и всякие другие документы, которые смогут мне помочь «пробиться» к Роберту. Я немедленно одобрил ее план и пообещал оплатить все расходы.
– Мне хотелось бы повидаться с ним до отъезда, – сказала Жизель.
– Он, наверное, спит.
– Я только взгляну на него.
Мне такое желание было вполне понятно. Я тоже люблю смотреть на спящую Карен: рот у нее слегка приоткрыт, а в горле что‑то тихонько булькает.
– Пожалуйста, не отпускайте его до моего возвращения, – взмолилась перед уходом Жизель.
Я почти не помню, что еще случилось в тот день, хотя в анналах значится, что я заснул во время заседания комиссии. Но точно помню, что я проворочался всю ночь, размышляя о проте, о Фишке и об отце. Мне казалось, что я попался в ловушку времени и беспомощно жду там нескончаемого повторения ошибок прошлого.

На следующее утро Жизель позвонила мне из Гелфа и доложила, что одна из сестер Роберта действительно живет на Аляске, а другая – на Гавайях. У родных Сары не было их адреса, но Жизель уже пыталась с помощью своего приятеля в авиакомпании «Нордуэст эйрлайнз» узнать, куда улетела мать Роберта из Монтаны. И еще она раздобыла фотографии и разные вещи, относящиеся к тому времени, когда Роберт и его будущая жена учились в школе. И все это благодаря матери Сары и директору школы, который потратил почти всю прошлую ночь на поиск нужных ей материалов.
– Найдите его мать, – попросил я ее. – И если сможете, привезите ее к нам. А все остальные материалы пошлите прямо сейчас по факсу.
– Они уже, наверное, лежат на вашем столе.
Я отменил свое интервью с комиссией по поиску нового директора, и Виллерс был этим недоволен, так как я остался их последним кандидатом.
Передо мной лежали фотографии Роберта, начиная с его первого класса и кончая фотографией на выпускной церемонии, помещенной в Книге выпускников с сопровождавшей ее надписью «Все великие люди умерли, и я себя плохо чувствую». Были еще фотографии команд борцов и несколько любительских фотографий возле фонтанчиков с газированной водой и в пиццерии. Было свидетельство о рождении Роберта, свидетельство о прививках, его табели с оценками (хорошими и отличными), награда за лучшие оценки в окружной олимпиаде по латыни и диплом об окончании школы. Были и фотографии его сестер, окончивших школу за несколько лет до него, и кое‑какая информация о них. И одна фотография Сары, блондинки с оживленным лицом, во главе группы девочек‑болельщиц на баскетбольной игре. И наконец, фотография всей семьи перед ее новым домом в сельской местности – все улыбаются. Судя по возрасту их дочери, фотография была сделана незадолго до трагедии. Я внимательно ее рассматривал, когда миссис Трекслер принесла мне кофе. Я показал ей фотографию.
– Это его жена и дочь, – сказал я. – Кто‑то их убил.
И тут она, без всякого предупреждения, разразилась слезами и выбежала из комнаты. И я подумал тогда, что она, должно быть, сочувствует несчастьям пациентов намного сильнее, чем я предполагал. И только много позднее, когда она уходила на пенсию, я прочел в ее личном деле, что почти сорок лет назад ее собственную дочь изнасиловали и убили.

Я обедал во втором отделении и установил там правило: кошек на стол не пускать. Я сел напротив миссис Арчер, которая теперь ела только в столовой. По бокам от нее сидели прот и Чак. И оба оживленно ей что‑то говорили. Она неуверенно переводила взгляд с одного на другого, а потом стала медленно подносить ко рту ложку с супом. И вдруг с шумным хлюпаньем, которое, наверное, было слышно в четвертом отделении, втянула его в рот. А затем схватила пригоршню сухариков и с хрустом стала крошить их в миску с супом. Когда она наконец покончила с едой, ее суровое лицо было все перемазано супом.
– Бог мой! – весело выдохнула она. – Мне так давно хотелось это сделать!
– А в следующий раз, – сказал Чак, – рыгни!
Мне показалось, что при этих словах Бэсс улыбнулась, хотя, может быть, мне это только привиделось.
После обеда я вернулся к себе в кабинет и попросил миссис Трекслер, которая к тому времени уже пришла в себя, отменить на сегодня все мои визиты и встречи. Она пробормотала что‑то нечленораздельное насчет врачей, но, тем не менее, согласилась это сделать. А я отправился на поиски прота.
Он сидел в комнате отдыха, окруженный всеми пациентами и персоналом первого и второго отделений. Пришел даже Рассел, который испытал некое откровение, узнав, что именно прот подвел Марию к решению стать монахиней. Когда я вошел в комнату, он воскликнул:
– И сказал Учитель: «Время мое на исходе»! – В уголках рта у него видна была засохшая слюна.
– Еще не время, Рас, – сказал я. – Сначала мне надо с ним поговорить. Извините нас, пожалуйста.
Послышались возгласы протеста, но я уверил всех, что прот скоро вернется.
По дороге к его палате я заметил:
– Они все готовы сделать все, что вы ни попросите. Как вы думаете, почему это?
– Потому что я говорю с ними как с равными. У вас, докторов, это, судя по всему, не очень‑то получается. И слушаю внимательно, что они говорят.
– Я тоже их слушаю!
– Вы слушаете их по‑другому. Вы не столько озабочены ими самими или их проблемами, сколько тем, что вы сможете извлечь из бесед с ними для ваших книг и статей. Я уж не говорю о вашем непомерно высоком окладе.
Тут он как раз ошибался, но спорить об этом сейчас было неуместно.
– То, что вы говорите, разумно, – начал я. – Но моя профессиональная манера поведения направлена на то, чтобы им помочь.
– Что ж, раз вы в это верите – значит, это правда. Так?
– Именно об этом я и хотел с вами поговорить.
Мы вошли к нему в палату, в первый раз с тех пор, как он исчез. В комнате было совершенно пусто, если не считать лежавших у него на письменном столе блокнотов.
– Я хочу показать вам кое‑какие фотографии и документы, – сказал я, раскладывая их на столе, осторожно сдвинув в сторону его доклад. Несколько фотографий я, правда, решил пока попридержать.
Он принялся разглядывать свои фотографии, потом свидетельство о рождении и об окончании школы.
– Где вы это взяли?
– Жизель прислала. Она нашла их в Гелфе, в штате Монтана. Вы узнаете этого мальчика?
– Да. Это роберт.
– Нет. Это вы.
– Вам не кажется, что мы это уже не раз проходили?
– Да, но в то время у меня не было никаких доказательств, что вы и Роберт – это одно и то же лицо.
– Но мы не одно и то же лицо.
– Как же вы объясните то, что он так на вас похож?
– А почему мыльный пузырь круглый?
– Да нет же, почему он похож на вас как две капли воды?
– Это не так – он худее и светлее меня. У меня глаза чувствительны к свету, а у него – нет. У нас с ним тысяча различий, точно так же как у вас с вашим другом биллом сигелом.
– Нет. Роберт – это вы. Вы – это Роберт. Каждый из вас часть одного и того же существа.
– Вы ошибаетесь. Я вообще не человек. Мы просто близкие друзья. Без меня его бы сейчас не было в живых.
– И вас бы тоже. Все, что происходит с ним, происходит с вами. Вы понимаете, о чем я говорю?
– Это интересная гипотеза. – Прот записал что‑то в одном из своих блокнотов.
– Послушайте. Помните, как вы рассказывали мне, что Вселенная будет без конца расширяться и сокращаться.
– Естественно.
– А потом вы сказали, что когда мы попадем в фазу сокращения, время начнет двигаться вспять, но мы этого совершенно не почувствуем, потому единственное, что у нас останется, – это воспоминания о прошлом и отсутствие какого‑либо знания о будущем. Помните?
– Конечно.
– Прекрасно. И тут такой же случай. С вашей точки зрения, Роберт – независимый индивидуум. С моей же точки зрения, истина очевидна и абсолютно логична. Вы и Роберт – одно и то же лицо.
– Вы неправильно понимаете поворот времени вспять. Не важно, движется ли время вперед или назад, восприятие неизменно.
– И что же тогда?
– А тогда это совершенно не важно, правы вы или нет.
– Но вы признаете вероятность того, что я могу быть прав?
Лицо его расплылось в широченной улыбке.
– Я признаю такую вероятность, если вы признаете вероятность того, что я прибыл с КА‑ПЭКСа.
С точки зрения прота, то, что он родом с КА‑ПЭКСа, ни у кого не должно было вызывать никаких сомнений. Будь у нас впереди несколько месяцев, а то и лет, мне бы, скорее всего, удалось убедить его в противном. Но время наше было на исходе. Я достал из кармана фотографии Сары и Ребекки.
– Узнаете?
Прот, казалось, был потрясен. Но потрясение это длилось не более секунды.
– Это его жена и дочь.
– А это?
– А это его мать и отец.
– Жизель пытается разыскать на Аляске вашу мать и вашу сестру. Она постарается привезти вашу мать к нам сюда. Прошу вас, прот, не покидайте нас, пока вы с ней не поговорите.
Прот в отчаянии всплеснул руками:
– Сколько же раз мне вам повторять: я должен улететь в 3.31 утра! Ничто не может это изменить!
– Мы постараемся привезти ее сюда как можно скорее.
– Что ж, у вас остается на это ровно двенадцать часов и восемь минут, – сказал он, не глядя на часы.

В тот вечер в комнате отдыха Хауи и Эрни устроили проту прощальный вечер. Подаркам для друга‑инопланетянина на память о его визите на Землю не было числа: пластинки, цветы, всевозможные фрукты и овощи. Миссис Арчер наигрывала на пианино популярные мелодии, а Хауи ей аккомпанировал на скрипке. И повсюду сновали кошки.
Чак подарил проту книгу «Путешествия Гулливера», которую он снял с полки в «тихой» комнате. Я помнил, что любимой «земной» историей прота была «Новое платье короля». А любимыми фильмами, между прочим, были: «День, когда Земля остановилась», «2001 год: космическая одиссея», «Инопланетянин», «Звездный человек» и, конечно же, «Бэмби».
Все вокруг обнимались и целовались, но, тем не менее, чувствовалось и некое напряжение. Все, казалось, были одновременно возбуждены и взволнованы. Наконец Чак потребовал, чтобы прот объявил, кого он все‑таки берет с собой. Из‑за его косоглазия трудно было понять, на кого он при этом смотрел – на прота или на меня.
– Я возьму того, кто сегодня первым уснет, – ответил прот.
Тут же все они, со слезами на глазах, выстроились в очередь для прощального объятия, а потом опрометью ринулись к своим постелям, оставив его одного – закончить доклад и подготовиться к его (а желательно их совместному) путешествию, – и отчаянно пытались заснуть под снующие в голове видения танцующих йортов.
Я сказал проту, что мне надо заняться кое‑какими делами, но что я обязательно приду с ним попрощаться перед его отъездом, и ушел к себе в кабинет.
Около одиннадцати позвонила Жизель. Он нашла адрес сестры Роберта на Аляске. К сожалению, в сентябре прошлого года эта женщина умерла, и мать Роберта переехала к своей другой дочери на Гавайи. Жизель пыталась связаться с ней, но безуспешно.
– Привезти ее в Нью‑Йорк мы уже не успеем, – сказала Жизель. – Но если мы ее разыщем, она сможет ему позвонить.
– Поторопитесь, – попросил я.
В последующие три часа я пытался работать под магнитофонную запись «Манон Леско». И когда зазвучал третий акт оперы, где Манон и Де Грие отправляются в Новый Свет, я вдруг понял, почему так люблю оперу – в ней можно найти все присущее роду человеческому: людские радости и трагедии, весь спектр человеческих эмоций и любые жизненные ситуации.
Наверное, мой отец тоже все это чувствовал. Я вдруг снова представил его, лежащего на диване в гостиной в субботу после полудня, с закрытыми глазами, внимательно слушающего радиотрансляцию Метрополитен‑опера. Как мне захотелось, чтобы он сейчас был жив: мы поговорили бы о музыке, о наших внуках и вообще обо всем том, что делает жизнь увлекательной и прекрасной! Я попытался вообразить себе иную Вселенную, где он остался жив, а я стал оперной звездой, а потом представил себе, как я пою ему его любимые арии, а мама в это время вносит большой воскресный обед.
Наверное, я задремал. Мне снилось, что я в совершенно незнакомом месте: в безоблачном сиреневом небе сияют бесчисленные луны и скользят птицы, а земля вся покрыта балдахином из деревьев и крохотных зеленых цветов. У ног моих расположилась пара огромных жуков с человеческими глазами, а за ними ползла маленькая бурая змея, – а может быть, огромный червяк. Вдалеке я видел поля в красных и желтых колосках, а на них низкорослых слонов и каких‑то других блуждающих животных. В лесу же по соседству и на его опушке гонялись друг за другом какие‑то обезьянообразные существа. У меня от умиления по щекам покатились слезы. Но прекраснее всего была окружавшая меня необыкновенная тишина. Ни дуновения ветерка, ни шума – только где‑то далеко‑далеко звонили колокола. Казалось, они звонили по всему миру: «джин, джин, джин…»
Я вдруг очнулся ото сна. Часы били три. Я кинулся в комнату к проту: он сидел за письменным столом и лихорадочно дописывал свой доклад о Земле и ее обитателях, пытаясь закончить его в последнюю минуту перед отлетом на КА‑ПЭКС, в точности как это делают люди. Рядом с ним я увидел фрукты, пару кочанов брокколи, баночку с ореховым маслом, пачку эссе и прочие сувениры – все тщательно упакованное в небольшую картонную коробку. На столе, рядом с блокнотами, лежали карманный фонарик, ручное зеркало и список вопросов профессора Флинна. А на постели спали все шесть кошек первого и второго отделений.
Я спросил прота, можно ли мне взглянуть на его ответы доктору Флинну. Прот, не прерываясь, утвердительно кивнул и жестом указал мне на свободный стул.
На некоторые из вопросов, а именно на те, что касались ядерной энергии, прот не ответил по причинам, которые он объяснил мне ранее во время наших совместных бесед. Рядом с последним пунктом, содержавшим просьбу перечислить все планеты Вселенной, которые прот успел посетить, стояло: «Смотри приложение», а в приложении уже значились шестьдесят четыре планеты. Этот реестр содержал описание небесных тел и их обитателей, а также звездные карты. Там, наверное, было далеко не все, на что рассчитывали профессор Флинн и его коллеги, включая Стива, но, несомненно, пищи для размышлений должно было им хватить надолго.
Примерно в 3.10 прот отбросил карандаш, зевнул и с шумом потянулся так, словно закончил повседневную работу.
– Можно посмотреть?
– Почему бы и нет? Но если вы хотите прочесть его, сделайте себе копию не откладывая – эта у меня единственная.
Я вызвал одного из дежурных медбратьев и попросил его, взяв себе кого‑то на подмогу, использовать все работающие копировальные машины. Он поспешил наверх, прижимая к себе блокноты так, будто нес не листы бумаги, а яйца. На минуту я подумал: может быть, стоит проволынить копировку? Но тут же решил, что скорее всего это только ухудшит положение, и мгновенно отбросил эту идею.
У меня было предчувствие, что доклад прота о его «визите» на Землю будет довольно‑таки нелестным, и потому я спросил его:
– Вам хоть что‑нибудь понравилось на нашей планете? Я имею в виду – помимо фруктов.
– Конечно, – ответил прот со знакомой ухмылкой. – Все понравилось, кроме людей. За исключением, разумеется, одного‑двух человек.
Говорить нам, похоже, было больше не о чем. Я поблагодарил своего удивительного друга за наши увлекательные беседы и за его успешную помощь другим пациентам. Он, в свою очередь, поблагодарил меня за «чудесные дары природы» и преподнес мне «невидимую нить».
Я сделал вид, что взял ее.
– Мне очень жаль, что вы нас покидаете, – сказал я, пожимая его мускулистую руку, хотя на самом деле мне хотелось его обнять. – Я многим вам обязан.
– Спасибо вам. Я буду скучать по вашему месту. У него есть огромный потенциал.
Тогда я подумал, что он говорит о нашей больнице, но он‑то наверняка имел в виду Землю.
Медбрат вернулся с копиями за несколько минут до назначенного протом времени отбытия. Я вернул проту оригиналы – собранные в некотором беспорядке, но в целости и сохранности.
– Остались считанные минуты, – сказал он. – Вам, правда, придется покинуть комнату. Всякого, кто окажется поблизости, снесет вместе со мной. И этих тоже вам лучше забрать с собой, – добавил он, указывая на кошек.
Я решил сделать ему приятное. Почему бы и нет? Все равно я не мог ни черта изменить. Я снял кошек с постели, и они одна за другой стали тереться об его ноги и ластиться к нему.
– Прощайте, Странник Портер, – сказал я. – Постарайтесь, чтобы вас не сбили с ног апы.
– Никаких «прощайте». Просто aufwiedersehen. He успеете оглянуться, как я вернусь. – Прот указал пальцем наверх. – В конце концов, КА‑ПЭКС не так уж и далеко.
Я вышел из комнаты, но дверь оставил открытой. Я уже успел предупредить персонал, чтобы они держались поближе и были ко всему готовы. Чуть поодаль в коридоре стоял доктор Чакраборти с каталкой «скорой помощи», на которой лежал аппарат искусственного дыхания и все такое прочее. Оставалось всего две‑три минуты.
Когда я в последний раз видел прота, он сидел за своим письменным столом, складывая в аккуратную стопку доклад и проверяя фонарь. Потом он поставил коробку с фруктами и другими сувенирами к себе на колени, взял в руки маленькое зеркало и уставился в него. Затем переместил фонарь к своему плечу. В эту минуту ко мне, задыхаясь, подбежал один из охранников сообщить о срочном междугороднем звонке. Звонила мать Роберта. И ровно в тот же миг я увидел бегущего по коридору Чака с поношенным чемоданчиком в руке, требующего, чтобы его «взяли на борт». Но даже при всей этой суматохе я оторвал взгляд от прота не более чем на пару секунд. Однако, когда я повернулся к нему сообщить о телефонном звонке, его и след простыл!
Мы все скопом влетели в комнату. От прота в ней остались только его темные очки, под которыми мы нашли накорябанную от руки записку: «Мне они пока не понадобятся, пожалуйста, сохраните их до моего возвращения».
Полагаясь на мою прежнюю догадку, что в тот раз, когда прот якобы летал в Канаду, Гренландию и Исландию, он на самом деле прятался в складском помещении больницы, мы ринулись туда. Дверь оказалась заперта, и охранник никак не мог отыскать нужный ключ. Мы терпеливо ждали, пока он наконец нашел его, – я был уверен, что прот прячется именно на складе, – и, распахнув массивную дверь, я отыскал выключатель. В помещении было столько старого пыльного хлама, что можно было открыть больничный музей, но прота нигде не было видно. Не нашли мы его ни в операционной, ни в конференц‑зале, ни в каких других местах, где, по нашему предположению, он мог прятаться. Нам и в голову не пришло проверить палаты других пациентов.

Несколько часов спустя одна из медсестер нашла его в палате Бэсс лежащим на полу, без сознания, в позе эмбриона. Он был едва жив. Зрачки его не реагировали на свет, а мускулы походили на стальные прутья. Я немедленно узнал симптомы – в палате 3В лежали два точно таких же пациента. Он был в состоянии глубокой кататонии. Прота больше не было. Остался Роберт. Я предвидел, что случится нечто подобное. Но чего я никак не предполагал, так это того, что исчезнет Бэсс.

Жизель попросила знакомого криптографа, и тот перевел доклад прота, положив в основу расшифровки версию «Гамлета» на КА‑ПЭКСо, написанную для меня протом ранее. Озаглавленный «Предварительные наблюдения на B‑TIK (RX4987165. 233)», доклад представлял собой подробнейшее описание естественной истории Земли, в котором особое внимание было уделено происшедшим на ней в последнее время изменениям, объясняемым «сокрушительным» ростом населения, «бездумным» потреблением природных ресурсов и «катастрофическим» самовозвышением людей над всеми другими обитателями планеты. Поэтому неудивительно, что слово «Земля» и названия других планет он писал заглавными буквами, в то время как имена людей исключительно строчными.
В докладе также предлагались способы «излечения» наших социальных болезней: уничтожение религии, капитала, национализма и семьи как основной социальной и образовательной единицы, – элементов в нашем обществе, с его точки зрения, абсолютно порочных, но, как это ни парадоксально, для большинства из нас самых дорогих. Без этих «изменений», говорилось в докладе, «прогноз» не предвещал ничего утешительного. И на внесение этих «поправок» у нас, по его словам, оставалось не более десятилетия. В противном же случае, заключал он, «жизнь людей на ПЛАНЕТЕ ЗЕМЛЯ не продержится и века». Правда, в последних четырех словах доклада неожиданно забрезжила надежда. Слова эти были oho minny blup kelsur – «они все еще дети».

ЭПИЛОГ

Мать Роберта прилетела вместе с Жизель на следующий день после отбытия прота и провела с нами все выходные дни, но Роберт ее так и не признал.
Эта милая женщина, которая и не подозревала о существовании прота, никак не могла взять в толк – так же, впрочем, как и мы, – что же именно произошло с Робертом. Я уверил ее, что ей нет сейчас никакого смысла оставаться, и пообещал сообщать ей обо всех изменениях в его состоянии. Я довез ее до аэропорта в Ньюарке, а сам вместе с Фишкой, который на мой вопрос о наркотиках со слезами на глазах признался в том, что употреблял кокаин, двинулся дальше в Адирондаке, где нас ждали Карен и Билл с женой и дочерью.

Все это случилось почти пять лет назад. Как бы мне хотелось сказать, что в одно прекрасное утро Роберт вдруг сел на кровати и произнес: «До чего же я голодный! Фрукты есть?»! Однако, несмотря на все наши усилия и неотступное внимание, он и по сей день находится в состоянии глубокой кататонии. И подобно большинству кататоников, он, скорее всего, слышит все, что мы говорим, но отказывается или не в силах ответить. Возможно, если мы будем продолжать терпеливо и добросердечно ухаживать за ним, он со временем выйдет из этого трагического состояния. Случалось и не такое. Я знал пациентов, которые приходили в себя после двадцатилетнего «сна». В настоящее же время нам не остается ничего лучшего, как ждать.
Жизель навещает его почти каждую неделю, и мы с ней вместе обедаем и говорим о жизни. Она сейчас изучает плачевно высокий уровень смертности младенцев в Америке. Ее статья о психических заболеваниях, в которой она рассказала о проте и некоторых других наших пациентах, была опубликована в специальном, посвященном вопросам здоровья, выпуске «Конандрума». После выхода этой статьи мы получили тысячи писем читателей с просьбой прислать им больше информации о КА‑ПЭКСе, а многие еще и спрашивали, как туда добраться. Из Голливуда мне позвонил продюсер спросить разрешения на постановку фильма о жизни Роберта. Не знаю, выйдет из этого что‑нибудь или нет, но благодаря неустанным стараниям Жизель, информации, полученной от матери Роберта, нашим многочасовым беседам с протом и содействию властей штата Монтана у нас теперь есть довольно ясная картина того, что случилось после полудня в тот трагический день шестнадцатого августа и на следующее утро семнадцатого августа 1985 года. Но сначала некоторые факты биографии Роберта.
Роберт Портер родился в семье рабочего скотобойни в городе Гелф, штат Монтана, в 1957 году. Вскоре после его рождения случилось несчастье: бившийся в конвульсиях бычок вырвался из пут и, упав на отца Роберта, покалечил его и сделал инвалидом. До конца своих дней отец жил с нестерпимой болью и не в силах переносить яркий свет, проводя многие часы со своим маленьким сыном, живым, веселым мальчиком, любившим зверей, книги и игрушки‑головоломки. Отец Роберта, так никогда и не поправившись, скончался, когда сыну его было шесть лет.
При жизни он нередко рассуждал о возможном существовании во Вселенной необыкновенных живых существ, и тогда Роберт сочинил себе друга, жившего на далекой планете, где люди не умирают так рано. В последующие годы у Роберта было несколько коротких приступов депрессии, во время которых он обычно вызывал «прота» для утешения и поддержки, но за все это время он ни разу не попал в больницу и его ни разу не лечили.
Мать Роберта пошла работать за гроши в школьную столовую, и семья его, в которой, помимо него и матери, было еще две сестры, едва сводила концы с концами. Такую роскошь, как фрукты, они могли позволить себе необычайно редко. Все развлечения их сводились к походам в ближайший лес и прогулкам вдоль реки, породившим в Роберте любовь не только к лесным и полевым растениям и животным, но и к самим лесам и полям.
Роберт прекрасно учился и всегда с готовностью помогал товарищам по классу. Осенью 1974‑го, в год окончания школы, гелфский Ротари‑клуб вручил Роберту медаль за общественную работу, а вскоре после этого его выбрали капитаном школьной команды борцов. Весной 1975 года его наградили стипендией для поступления в университет штата на биологический факультет. Но в это время его девушка Сара Барнстейбл забеременела, и Роберт счел себя обязанным жениться на ней и пойти работать, чтобы содержать свою новую семью. По иронии судьбы единственной работой, которую ему удалось найти, была та самая работа, что двенадцать лет назад свела в могилу его отца.
Но и это было не все. Его жена была католичкой, и этот смешанный брак вызвал неприязнь у жителей их маленького городка. У Роберта и его жены почти не было друзей, а может, и вообще их не было, что в конце концов привело их к решению перебраться в уединенную долину в нескольких милях от города.
Как‑то раз в августе 1985 года, после полудня, в то время как Роберт на бойне оглушал очередного теленка, а его жена и дочь охлаждались под поливалками газона на заднем дворе, в дом Портеров пробрался незнакомец. Этот человек прежде уже не раз был арестован – а потом освобожден – за разные преступления, включая кражу со взломом, угон автомобиля и сексуальные оскорбления детей. Он вошел в дом через открытую переднюю дверь и, подойдя к кухонному окну, стал наблюдать за Сарой и маленькой Ребеккой. Когда же девочка вошла в дом, должно быть, чтобы сходить в туалет, незнакомец ее окликнул. Сара, услышав крик дочери, кинулась в дом, где обе они были изнасилованы и убиты, несмотря на то, что Сара изо всех сил сопротивлялась: исцарапала ему все лицо и чуть не откусила ухо.
Роберт вернулся с работы в ту самую минуту, когда убийца выходил из их дома. Увидев Роберта, он кинулся обратно в дом и выбежал через заднюю дверь. Роберт, тут же сообразив, что случилось что‑то страшное, бросился вслед за ним в дом, увидел на кухонном полу окровавленные тела жены и дочери, ринулся на задний двор, поймал убийцу и, обладая незаурядной силой и тренировкой борца, сломал ему шею. А поливалки так и продолжали работать, пока их не выключили явившиеся на следующий день полицейские.
Роберт же вернулся в дом, перенес жену в спальню, а дочь в ее детскую комнату, накрыл их одеялами и, попрощавшись с ними, направился прямиком к реке, где снял с себя одежду и бросился в воду с явным намерением покончить с собой. И хотя тело его так никогда и не нашли, полиция пришла к заключению, что он утонул, и дело было официально закрыто и отправлено в архив.
Очевидно, его снесло вниз по течению реки и прибило к берегу, но с той минуты, как он очнулся, он уже был не Роберт, а «прот» (скорее всего производное от «Портер»), человек, пустившийся в странствия и скитавшийся по стране четыре с половиной года, пока его на нью‑йоркской автостанции не забрала полиция. Как он прожил эти годы, остается полной загадкой, однако я подозреваю, что он вовсе не путешествовал по различным странам, а вместо этого проводил долгие часы в библиотеках, изучая географию и иностранные языки. Вполне вероятно, что он там же и спал. О том, где он доставал еду и одежду, можно только догадываться.
Но кто такой был этот прот? И откуда он взял эту странную идею о мире без правительства, без денег, без секса и без любви? Я предполагаю, что прот, вторичная личность Роберта, каким‑то образом, научился использовать области и функции мозга, которые нам, за исключением, может быть, «зацикленных ученых» и людей с некоторыми другими психическими расстройствами, просто недоступны. Обладая этими способностями, прот, похоже, проводил почти все свое время, разрабатывая идею идиллического мира, где все то, что разрушило жизнь на Земле его «друга» Роберта, было бы совершенно невозможно. Прот настолько глубоко погрузился в эту идею утопического существования, что с годами уже воображал его до мельчайших подробностей, при этом используя им самим изобретенный язык. И даже каким‑то непонятным образом угадал природу двух сопутствующих этой планете солнц, расположение окружающих ее звезд, а также природу нескольких других планет, которые он якобы посетил (представленные им доктору Флинну и его коллегам данные оказались совершенно точными).
В его идеальном мире отцы никогда не умирали, пока их дети не становились взрослыми. И достигалось это двумя путями: дети на КА‑ПЭКСе редко видели своих родителей, а то и не видели их совсем, а порой даже не знали, кто именно были их родители, а с другой стороны, их утешала мысль, что они, вполне возможно, доживут до тысячи лет.
В мире прота не должно было быть ни секса, ни даже любви, человеческая потребность в которых способна разрушить многообещающую жизнь и успешную карьеру. Но что еще важнее, так это то, что если нет любви, то невозможно ее и потерять, а если нет секса, то нет и связанных с ним преступлений. В этом мире не должно было быть даже воды, которую можно было бы использовать для поливалок газонов!
В этом идеальном мире не должно быть никаких денег, из‑за нехватки которых Роберт не смог пойти в колледж и вынужден был всю свою жизнь убивать близких его сердцу существ, выполняя работу, что свела в могилу его отца. И потому на его идиллической планете животных никогда не убивали и не эксплуатировали.
В этом мире не было места Богу и религии. Из‑за религиозных соображений Сара не могла пользоваться средствами предохранения, а потом, когда они поженились, община заклеймила их брак как «смешанный». Если бы не религия, всех этих осложнений у них бы не было. И еще прот, наверное, рассуждал так: будь на свете Бог, он бы не допустил того, что случилось с его женой, дочерью и отцом.
И наконец, в его мире не было ни школ, ни стран, ни правительств, ни законов, так как от всех от них оказалось мало проку – если вообще был хоть какой‑либо прок – в решении его личных и социальных проблем. И еще поступками существ на его планете никогда не руководили невежество и жадность, качества, столь часто, по его мнению, руководящие поступками людей на Земле.
Поначалу я никак не мог понять: почему, будучи в столь невыносимом положении, Роберт вместе со своей беременной женой не уехал в другую часть штата или другую часть страны, где он мог бы найти лучшую работу и избегнуть религиозной нетерпимости соседей? Но Жизель, сама выросшая в маленьком городке, напомнила мне, что по всей Америке множество молодых людей, пойманные в сети семейных связей и нужды, исполняют ненавистную им работу и не двигаются с места до конца своей жизни, в часы досуга глуша тоску пивом, спортивными передачами и мыльными операми.
И тем не менее, несмотря на столь безотрадную картину, не случись в те августовские дни эта непоправимая беда, вполне возможно, что Роберт с женой и дочерью жили бы довольно счастливо. У них были близкие отношения друг с другом и тесная связь со всеми их родными. Но несчастье случилось, и такой разрушительной силы, что Роберт не в состоянии был с ним справиться. И тогда, чтобы совладать с этим невыразимым ужасом, он в последний раз призвал на помощь свое второе «я».
Но на этот раз прот не сумел залечить его раны, по крайней мере, не на Земле, где ответственность за насилие и убийство не более серьезна, чем за вечернее телешоу. В представлении прота, единственным местом, где можно избегнуть преступности, был созданный его воображением мир, мир без насилия и смерти – прекрасная планета под названием «КА‑ПЭКС», где жизнь протекала без горя и страданий.
Последующие пять лет прот снова и снова пытался уговорить Роберта отправиться вместе с ним на эту планету. Но Роберт, измученный горем и чувством вины, все глубже и глубже погружался в свой внутренний мир, куда даже проту не было доступа.
Почему прот решил «вернуться» ровно через пять лет, было неясно, особенно учитывая то, что прежние его визиты были намного короче. Очевидно, прот счел, что ему понадобится немало времени, чтобы убедить Роберта отправиться вместе с ним, но, как выяснилось, даже этого времени оказалось недостаточно. Как бы то ни было, прот действительно покинул нашу Землю ровно в назначенное время, а Роберт и поныне с нами, в отделении 3В.
Персонал и пациенты каждый день приносят ему фрукты, а недавно я привел к нему щенка далматинского дога, который теперь целый день – за исключением прогулок – при нем неотлучно. Но на все это Роберт не обращает никакого внимания. В надежде расшевелить его любопытство я рассказываю ему обо всех вновь поступивших пациентах, в том числе и о новом Иисусе Христе, появление которого во втором отделении Рассел приветствовал словами: «Я был тем же, кто и ты – в прежние времена». По прибытии в больницу всем новеньким рассказывают «легенду КА‑ПЭКСа», которая, наряду с «невидимой нитью», вызывает у них улыбку и вселяет надежду, облегчая в некотором роде наш труд.
И еще я постоянно посвящаю Роберта в то, что происходит с Эрни и Хауи. Их обоих выписали, и оба они теперь живут полной жизнью. Эрни работает консультантом при муниципалитете, помогая бездомным людям, а Хауи играет на скрипке в камерном оркестре в Нью‑Йорке. Эрни, который до недавнего времени ни разу не целовал женщин из страха чем‑нибудь заразиться, теперь обручен и вот‑вот женится. Оба они часто приходят к нам в больницу повидаться со мной, Робертом и другими пациентами, а Хауи уже не раз играл для нас на скрипке.
Я рассказал ему, что Чак и миссис Арчер поженились и теперь живут вместе в одной палате во втором отделении, но не потому, что должны были остаться в больнице, а потому, что решили дождаться там возвращения прота. Миссис А., которую больше не называют Герцогиней, выглядит теперь намного моложе, чем прежде, правда, я не уверен, из‑за того ли это, что она вышла замуж, или из‑за того, что бросила курить. И еще рассказал ему о «удочеренной» Марии, которая поступила в монастырь в Куинсе и теперь там самая счастливая из новоприбывших. Она больше не страдает ни головными болями, ни бессонницей, и с тех пор, как она покинула больницу, ни одна из ее вторичных личностей не появлялась.
Рассел приходит каждый день помолиться вместе с Робертом. Ему удалили опухоль в толстой кишке, размером с мяч для гольфа, и он уже полностью оправился после операции и чувствует себя прекрасно.
У Эда тоже дела идут хорошо. С тех пор как исчез прот, у него было всего несколько приступов гнева, и очень незначительных, так что его перевели во второе отделение. Большую часть своего времени он проводит, работая в саду бок о бок с Красоткой.
Все они терпеливо ждут возвращения прота и путешествия на КА‑ПЭКС. Все, кроме Чокнутого, который недавно воссоединился со своей бывшей невестой, после того, как ее муж снова угодил в тюрьму – на этот раз надолго. Роберту об этом никто не рассказал, но, наверное, он, как в свое время и прот, все равно об этом знает.
Вероятно, он также знает о том, что миссис Трекслер ушла на пенсию. По моему совету, она теперь ходит к психоаналитику и призналась мне, что на душе у нее так легко, как не было уже десятки лет.
А Бетти Макаллистер забеременела незадолго до «отбытия» прота и родила тройню. Имел ли прот к этому хоть какое‑то отношение или нет, сказать не могу.
И конечно, я рассказал ему о новой работе моей дочери Эбби, которая теперь, когда ее дети пошли в школу, стала редактором принстонского журнала «Форум в защиту животных», что наверняка понравилось бы проту. И о Дженни, которая теперь проходит терапевтическую практику в Стэнфорде и планирует остаться в Калифорнии, в районе Сан‑Франциско, чтобы работать с пациентами, больными СПИДом. Ее сексуальная ориентация и тот факт, что мы навряд ли дождемся от нее внуков, кажутся нам теперь совершенно несущественными. Разве это сравнимо с ее преданностью людям, нуждающимся в ее помощи? Так что я очень ею горжусь. Рассказал и о Фредди, который прямо сейчас, когда я пишу эти строки, выступает в бродвейском мюзикле. Живет он теперь в Гринвич‑Виллидже с молоденькой красавицей балериной, и за этот последний год мы виделись с ним чаще, чем за все его годы работы пилотом, вместе взятые.
Но больше всего я горжусь Уиллом (он уже не хочет, чтобы его называли Фишкой), который не на шутку заинтересовался дочерью Билла и Айлин Сигел и, на радость телефонной компании, звонит ей теперь каждый день. Я привел его пару раз в больницу – показать, чем занимается его старик, но он, познакомившись с Жизель, решил, что хочет стать журналистом. Мы с ним теперь очень близки, намного ближе, чем я был в свое время с Фрэдом и моими девочками. За это, как и за многое другое, я благодарен проту.
И разумеется, я не упускаю случая похвалиться своими внуками – любимцами нашей Ромашки, – которых вижу весьма часто. Они самые толковые и самые симпатичные из всех детей, каких я когда‑либо встречал, возможно, за исключением моих собственных детей, и всеми ими я необычайно горд.
Директорский пост я уступил Клаусу Виллерсу. Несмотря на его декрет об ограничении количества кошек и собак (не более шести на отделение), он намного лучше справляется с обязанностями, чем я. Теперь, не обремененный административными обязанностями, выступлениями и прочими дополнительными нагрузками, я провожу свои рабочие часы с пациентами, а почти все свободное время – с семьей. Я уже больше не пою на наших больничных рождественских вечеринках, однако жена настаивает, чтобы я по‑прежнему пел в душе – она говорит, что иначе не может уснуть. Мы оба знаем, что я не Паваротти, но все‑таки я считаю, что мой голос очень похож на его, и это, наверное, самое главное.
Мне хотелось бы уверить Роберта, что с Бэсс все в порядке, но ее так и не нашли, так же как до сих пор не нашли коробку с сувенирами, фонарь, зеркало и все прочее, и мы понятия не имеем, где Бэсс сейчас пребывает. Если вам вдруг случится встретить молодую красивую негритянку, сидящую, скажем, на скамейке в парке, обхватив себя руками, и раскачивающуюся из стороны в сторону, помогите ей, если сможете, и сообщите, пожалуйста, где вы ее видели.
И конечно, мне бы очень хотелось сказать Роберту, где сейчас находится его близкий друг прот. Я проиграл ему все записанные мной на магнитофон беседы, но он остался к ним совершенно глух. Я говорю ему, что надо немного подождать, и прот вернется. Роберт лежит, свернувшись клубком, на своей постели, слышит все, что я говорю, но даже глазом не моргнет. Хотя почти наверняка все понимает.
Вернется ли прот когда‑нибудь? И как он сумел перебраться из своей палаты в палату Бэсс прямо у нас под носом? Может, он нас загипнотизировал? А может, у него были какие‑то гипнотизерские способности, о которых мы не подозревали? Вполне вероятно, что мы так никогда этого и не узнаем. Если б только я мог снова поговорить с ним, хотя бы немного, и спросить его обо всем, о чем не успел спросить. Я до сих пор считаю, что мы еще многому могли бы научиться у прота, да и у других пациентов тоже. Точно так же, как лекарства от физических недугов, возможно, хранятся и ждут своего часа в тропических лесах, средства от социальных недугов, возможно, скрываются в самых укромных уголках нашего мозга. Кто знает, чего удалось бы нам добиться, если бы мы могли сосредоточивать наши мысли с той интенсивностью, с которой это делал прот, или если бы у нас было достаточно силы воли? Смогли бы мы, например, увидеть ультрафиолетовый свет, если бы очень этого захотели? Или полететь? Или, наконец, «повзрослеть» и создать более совершенный мир для всех обитателей ЗЕМЛИ?
Возможно, когда‑нибудь он все‑таки вернется. По его подсчетам, это время наступит скоро. У Жизель, которая терпеливо ждет его, нет в этом никаких сомнений, так же как и у наших пациентов и почти всех сотрудников больницы, которые прилежно хранят на маленькой тумбочке возле кровати Роберта его темные очки. А я время от времени выхожу из дома и смотрю на небо в сторону созвездия Лиры, а вдруг…

БЛАГОДАРНОСТИ

Я признателен многим за их великодушную помощь в моей работе, особенно доктору Джону Дэвису за наши плодотворные дискуссии, Рие Уилмшерст, С.А. Силберу, Бертону Хью Броуди и Роберту Брюэру за чтение рукописи и критические замечания по ней. Я также благодарен своим редакторам Роберту Уатту и Айрис Басе за их необыкновенный профессионализм и отличные советы, Иде Джирагозиан, которая меня к ним направила, Аннетт Джонсон и Сюзан Абрамович за их самоотверженную помощь и, конечно же, моей жене Карен за ее неослабевающую поддержку всех моих начинаний.

СЛОВАРЬ

А – ангстрем (одна десятимиллионная миллиметра).
АБРЕАКЦИЯ – освобождение от эмоционального напряжения, вызванного подавляемыми эмоциями, с помощью повторного переживания травматической ситуации.
АГАПЭ – звезда в созвездии Лиры.
АДРО – вид зерна на КА‑ПЭКСе.
АЙКИДО – японский вид самозащиты.
АНАМНЕЗ – воспоминание о прошедших событиях.
АП – маленькое слоноподобное существо.
АФАЗИЯ – неспособность говорить или понимать устную или письменную речь.
АФФЕКТ – эмоциональное состояние или поведение психиатрического пациента.
БАЛНОК – КА‑ПЭКСианское дерево с крупными листьями.
БРОТ – орф (прародитель дремеров).
ДЖАРТ – единица измерения расстояния (равная 0, 214 мили).
ДРАК – зерно красного цвета с ореховым привкусом.
ДРЕМЕР – КА‑ПЭКСианин типа прота.
«ЗАЦИКЛЕННЫЙ УЧЕНЫЙ» – человек, обладающий выдающимися способностями в определенных областях, но при этом нередко низким уровнем общего развития.
ИЛЛЮЗИЯ – ложное представление, которое не поддается логическому осмыслению.
ЙОРТ – сахарная слива.
КЕЙ‑МОН – одно из двух солнц КА‑ПЭКСа (также называемое АГАПЭ).
КА‑ПЭКС – планета в созвездии Лиры.
КЕЙ‑РИЛ – одно из солнц КА‑ПЭКСа (также называемое САТОРИ).
КОНФАБУЛЯЦИЯ – подмена пробела в памяти человека выдумкой, которую он считает правдой.
КОПРОФИЛИЯ – помешательство на испражнениях.
КОРМ – птицеподобное существо.
КРИ – КА‑ПЭКСианский овощ, похожий на лук‑порей.
КРОПИН – трюфелеподобный гриб.
ЛИКА – КА‑ПЭКСианский овощ.
МАНО – дремер.
МОТ – скунсоподобное животное.
НАРР – скептик, сомневающийся человек.
НЕЙРОЛЕПТИЧЕСКИЙ ПРЕПАРАТ – препарат, снимающий возбуждение.
НОЛЛ – планета в созвездии Льва.
ОРФ – один из прародителей дремеров.
ПАРАНОЙЯ – психическое заболевание, характеризующееся ощущением преследования и травли.
ПАТЮС – КА‑ПЭКСианский музыкальный инструмент, похожий на альт.
ПРОТ – странник.
РАЗДВОЕНИЕ ЛИЧНОСТИ – психологическая дисфункция, характеризующаяся существованием у человека двух или более личностей, каждая из которых может преобладать в тот или иной момент.
РЕЛДО – деревня на планете КА‑ПЭКС.
РУЛИ – коровообразное существо.
С – скорость света (186 000 миль в секунду).
САТОРИ – звезда в созвездии Лиры.
СВОИ – эм.
СИНДРОМ ТУРЕТТА – неврологическое заболевание, характеризующееся повторяющимися непроизвольными движениями, бормотанием, лаем и ругательствами.
ТЕРСИПИОН – планета в созвездии Быка.
ТОН – вид КА‑ПЭКСианского зерна.
ТРОД – шимпанзеподобное существо.
ФЛЕД – неописанный вид существ на КА‑ПЭКСе.
ФЛОР – обитаемая планета в созвездии Льва.
ХОМ – КА‑ПЭКСианское насекомое.
ХОРЕЯ – заболевание нервной системы, характеризующееся резкими непроизвольными движениями.
ЭЛЕКТРОШОКОВАЯ ТЕРАПИЯ – лечение электрическим шоком, применяемое при глубокой депрессии.
ЭЛЕКТРОЭНЦЕФАЛОГРАММА – запись биотоков мозга.
ЭМ – крупное лягушкоподобное существо, живущее на деревьях.